Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 104 – Маргарита Фуаро

— Не сомневаюсь.

Сухорукий повернулся к двери.

У самого порога остановился.

— Пятая княгиня.

Я не ответила.

— Лесные женщины умеют рассказывать красивые сказки. Но помните: если Лада жива, значит, она много лет позволяла вашему князю жить с позором. Иногда выжившие страшнее убийц.

— Это правда, — сказала я.

Он слегка удивился.

— Но убийцы всё равно хуже.

Миронег улыбнулся.

— Посмотрим, что скажет город.

И вышел.

Дверь закрылась.

В комнате стало тише, но не легче.

Ратибор ещё несколько секунд смотрел на дверь. Потом силы резко ушли из него. Он откинулся на подушки, дыхание стало тяжёлым.

Я сразу проверила пульс.

— Всё. Больше никаких разговоров.

— Климент…

— Добрыня пошлёт.

Добрыня кивнул и вышел.

Яромира осталась у окна. Всеслава — у печи. Малуша — у стены. Никто не уходил. Все понимали: то, что сейчас прозвучало, уже невозможно засунуть обратно в тишину.

Ратибор открыл глаза.

— Луша, — сказал он снова.

— Да.

— Я не знал её.

— Теперь знаете имя.

Он сглотнул.

— Мало.

— Да.

Это было мало.

Поздно.

Почти ничего.

Но иногда правда начинается не с кары. С имени.

— Хвоя… ненавидит меня?

Я посмотрела на него.

Можно было солгать. Сказать — нет. Смягчить. Спрятать за «она устала» или «ей больно».

Но мы оба слишком устали от красивой лжи.

— Да.

Он закрыл глаза.

— Имеет право.

Я молчала.

Эта ночь делала с ним что-то страшное.

И, возможно, нужное.

Он больше не защищался от вины приказами. Не перекладывал её на роды, обряды, угрозы войны. Просто принимал. По капле. Как яд, который надо пережить, если хочешь дожить до правды.

— Ты вернулась, — сказал он вдруг.

— Что?

— Из леса. Вернулась.

— У меня здесь пациент.

— Только поэтому?

Я посмотрела на его лицо. Бледное, измученное, опасно живое.

Вспомнила, как Хвоя сказала: «Все княжьи женщины сначала так говорят».

— Нет, — сказала я.

Одно слово.

Слишком короткое.

Слишком честное.

Он открыл глаза.

Между нами повисло что-то, чему сейчас не было места: не после Неждана, не после Луши, не после Лады, не при Яромире, Всеславе и Малуше в комнате.

Но оно всё равно было.

Ратибор чуть слышно произнёс:

— Александра.

Малуша застыла.

Яромира резко повернулась.

Всеслава подняла голову.

Сердце остановилось.

Нет.

Не сейчас.

Я наклонилась к нему быстро, как к больному, который бредит.

— Жар поднимается, — сказала я громко. — Он снова путает слова.

Ратибор смотрел на меня.

И понял.

Понял, что только что почти выдал меня.

В его глазах мелькнуло ясное, болезненное осознание.

— Милена, — сказал он уже громче.

Я выдохнула.

— Да, княже.

— Не уходи.

Яромира смотрела на нас слишком внимательно.

Всеслава — ещё внимательнее.

Малуша — почти не дышала.

Я ответила так, чтобы это звучало как уход за больным.

— Пока вы не сможете сидеть без обморока — не уйду.

Он закрыл глаза.

— Упрямая.

— Живите — спорьте.

Его дыхание выровнялось.

Я только тогда поняла, что рука у меня всё ещё дрожит.

Через некоторое время вернулся Добрыня.

Лицо у него было плохое.

Очень плохое.

— Что? — спросила Яромира.

— Климента в церкви нет.

Я встала.

— Где он?

— Ищут.

— Остромир?

— Тоже нет.

Всеслава медленно сжала ключи.

Добрыня посмотрел на меня.

— А книги смертей пропали.

У меня похолодела спина.

Хвоя сказала: «Там, где ложь умеет читать».

Мы опоздали.

Или кто-то опередил нас ровно настолько, насколько было нужно.