Книга Елизавета, у нас отмена!, страница 14 – Алексей Фирсов

Маша сидела перед огромным венецианским зеркалом в позолоченной раме, которая стоила, наверное, как годовой бюджет подмосковного городка. Чужое бледное лицо с карими глазами смотрело на неё с тоской. Корсет давил на ребра, мешая дышать, а тяжелое черное платье из плотного шелка казалось бронежилетом.

«Боже, как неудобно-то», — ментально вздохнула Маша, поправляя сложную прическу. — «В "Пятерочке" униформа была синтетическая, потела в ней как мышь, но хотя бы наклониться могла за пачкой макарон. А тут… как манекен витринный. Наклонишься — и позвоночник хрустнет».

В Люберцах жизнь была проще. Был план продаж, был график смен, была Анфиса, ждущая дома. А здесь… Здесь был гигантский магазин с просроченным товаром (политическими союзами), вороватыми мерчандайзерами (дворянами) и агрессивным ЧОПом (гвардией Бирона). И Маша, кассирша из будущего, должна была провести здесь полную инвентаризацию и стать директором. Или утилизироваться.

Она вызвала Менгден. Фрейлина вбежала, шурша юбками, бледная, испуганная, с покрасневшими от слез глазами. Типичный стажер, на которого только что наорала Галя-администратор за недостачу.

— Ваше Высочество! — она рухнула на колени, целуя Маше руку. — Слава богу, Вы вызвали! Бирон… он… он приказал усилить караул у Ваших покоев. Это… это как арест!

«Блокировка доступа к складу», — отметила Маша. — «Региональный менеджер перекрывает кислород старому персоналу. Классика. Скоро начнут вешать просрочку».

— Встань, — сказала Маша, стараясь придать голосу ту капризную, ленивую интонацию, к которой привыкла свита Анны Леопольдовны, но добавить в неё металл Маши из Люберец. — Не вой. У меня голова болит от твоего воя. Сядь.

Доротея, опешив от резкости, поднялась и присела на край роскошной кушетки, обитой золотой парчой. В её глазах, кроме преданности, мелькнуло удивление. Прежняя Анна Леопольдовна только скучала и жаловалась на сплетни. Эта Анна… Эта Анна смотрела на неё как директор магазина на ревизора.

— Рассказывай, — приказала Маша. — Только без этих ваших «благороднейших» и «светлейших». Просто. Кто, с кем, против кого. И особенно — про графа Миниха.

Доротея, почуяв шанс стать полезной, заговорила быстро, глотая слова. Информация полилась из неё бурным потоком, грязным и вонючим, как сточные воды за магазином. Это был не разговор, это был «слив базы данных».

«Вот она, болтливая кассирша, которая знает всё про всех», — подумала Маша с удовлетворением. — «Такая в каждом коллективе есть. Главное — правильно слушать».

Оказалось, двор был клубком змей, свитым в бочке с порохом. Все ненавидели всех, но больше всего — Бирона. Немцев, которых он привел, ненавидели русские дворяне. Русских дворян ненавидел Бирон. Остерман, вице-канцлер, «главный бухгалтер» империи, ненавидел всех, но так тихо, что никто не знал, где он хранит яд.

— А Миних… — Доротея понизила голос до шепота. — Бурхард Христофорович… О, это страшный человек, Ваше Высочество. Высокомерный! Заносчивый! Немцы его считают своим, но он… он сам по себе. Он старый фельдмаршал, герой войны с турками. Солдаты его уважают, хоть он и строг до крайности. Но… он невыносим.

— Невыносим? — переспросила Маша. Это слово ей нравилось. Оно означало, что у человека есть характер. В Люберцах «невыносимыми» называли грузчиков, которые отказывались разгружать машину в дождь, пока им не дадут чекушку. С такими можно было договориться.