Книга Графиня Воронцова, страница 89 – Алексей Фирсов

Мы с Василием Петровичем не могли отказать себе в удовольствии прогуляться по замковому холму. Оставив карету внизу, мы неспешно поднялись по мощщенным камнем дорожкам. Осенний ветер трепал полы моего дорожного плаща, но рука мужа, на которую я опиралась, была теплой и надежной.

Осмотрев внутренний двор замка с его великолепными ренессансными аркадами, мы направились в самое сердце Вавеля — Кафедральный собор святых Станислава и Вацлава.

Внутри костела царил торжественный, густой полумрак, прорезанный лишь лучами света, падающими сквозь высокие витражные окна. Воздух был пропитан запахами старого воска, холодного мрамора и многовекового ладана. Это место было настоящим пантеоном — здесь, под каменными плитами и в роскошных саркофагах, покоилась история Восточной Европы.

Мы медленно шли по гулким нефам, рассматривая надгробия. Василий Петрович, прекрасно знавший историю, выступал в роли моего личного гида, вполголоса рассказывая о судьбах королей из династий Пястов и Ягеллонов.

Внезапно граф остановился возле одного из саркофагов. Я проследила за его взглядом и прочитала высеченное на камне имя.

Стефан Баторий.

Мой внутренний историк из двадцать первого века мгновенно встрепенулся. Трансильванский князь, ставший одним из самых выдающихся и грозных королей Речи Посполитой. Человек, который в шестнадцатом веке заставил содрогнуться саму Русь, нанеся тяжелейшие поражения армии Ивана Грозного в Ливонской войне. Гениальный полководец, чья осада Пскова вошла во все военные учебники.

— Великий был человек и достойный противник, — негромко, с глубоким уважением произнес Василий Петрович, опираясь на свою трость. В его голосе зазвучала профессиональная оценка старого русского офицера. — Полководец от Бога. Если бы не героическая оборона псковичей, кто знает, как бы повернулась история нашего государства. Он был настоящим львом Восточной Европы.

Я смотрела на холодный камень гробницы. Внутри меня боролись два чувства: гордость за русских солдат, выстоявших в той страшной войне, и философская меланхолия человека, знающего финал любой империи.

— Ирония судьбы, мой дорогой, — тихо ответила я, плотнее запахивая плащ. Гулкое эхо костела подхватило мои слова. — Он сотрясал государства, водил в бой стотысячные армии, перекраивал карты мира... А теперь от всего этого грозного величия остался лишь мраморный саркофаг в холодном краковском костеле.

Василий Петрович перевел взгляд с гробницы на меня. В полумраке собора его глаза блеснули знакомым, проницательным светом. Он вспомнил наш разговор в римском Колизее, когда мы точно так же стояли среди руин чужого величия.

— Sic transit gloria mundi, — эхом повторил он ту самую латинскую фразу, чуть заметно улыбнувшись. — Мирская слава проходит, душа моя. Государства рушатся, короли обращаются в прах. И именно поэтому, глядя на такие гробницы, я всё больше убеждаюсь в правильности нашего с тобой выбора.

Он бережно взял меня за руку, и его пальцы привычно и успокаивающе сжали мою ладонь.

— Оставим мертвым королям их холодный мрамор и былые обиды, Аннушка, — мягко сказал граф, увлекая меня к выходу из собора. — Нас ждет живая вода Карлсбада, тепло нашего дома и совершенно иная, частная жизнь, которая стоит больше, чем все завоевания Батория.