Книга Графиня Воронцова, страница 86 – Алексей Фирсов

— Что вас так позабавило, графиня? — с вежливым любопытством поинтересовался Ежи, заметив мою улыбку.-Хорунжий Любомирский?

— Ничего особенного, дорогой кузен, — лукаво ответила я, отворачиваясь от портрета «шляхтича Архипа». — Просто я вдруг осознала, насколько сильно история вашего рода вплетена в мою собственную повседневную жизнь. И, признаться, мне это безумно нравится.

Мы продолжили нашу неспешную прогулку по галерее, а я шла и думала о том, что мой муж, со всем его русским патриотизмом, несет в себе колоссальное наследие этих суровых литвинов. И это делало его для меня еще более сложным, глубоким и невероятно притягательным человеком.

Глава 54. Утренние тревоги и тепло литовского замка

Утро в родовом гнезде Любомирских выдалось по-осеннему зябким. Густой белый туман клубился за высокими стрельчатыми окнами, прячая в своей пелене голые кроны деревьев и очертания парка. В камине нашей просторной спальни остались лишь остывшие серые угли.

Пока замок еще спал, я тихонько выбралась из-под тяжелого бархатного одеяла. Накинув на плечи тонкий шелковый пеньюар, я подошла к массивному туалетному столику и опустилась на пуф.

В неверном, тусклом свете раннего утра старинное зеркало в серебряной раме беспристрастно отражало мою фигуру. Я подперла подбородок руками и критически, с нарастающим недовольством, начала изучать собственное лицо.

Позади скрипнули пружины широкой кровати.

— Доброго утра, пташка моя, — раздался хрипловатый со сна, но неизменно нежный баритон Василия Петровича. — Что-то беспокоит?

Я тяжело вздохнула, не отрывая взгляда от своего отражения.

— Я наела щеки, — грустно констатировала я, поворачивая голову то вправо, то влево. — Твой друг князь Волконский, Глафира и теперь Любомирские... Они все явно сговорились, чтобы откормить меня, как свинку к Рождеству! Эти их бесконечные пиры, паштеты, наливки и жареные вепри...

Граф негромко, тепло рассмеялся. Послышался шорох простыней — он приподнялся на локте, с любовью разглядывая меня сквозь полумрак спальни.

— Что ты, душа моя! — в его голосе звучала снисходительная ласка. — Никто ни о чем не сговаривался. Просто в наших бесконечных путешествиях, в каретах и в постоянном нервном напряжении ты слишком много тревожилась и немного похудела. А теперь, наконец-то, ты в безопасности, спокойна и возвращаешься к своему отменному, цветущему виду.

— Из-за этих щек я скоро собственных ушей не увижу! — капризно пожаловалась я.

Холодный утренний воздух окончательно пробрался под тонкий шелк моего пеньюара. Поежившись и покрывшись гусиной кожей, я бросила последнюю обиженную попытку разглядеть свои скулы в зеркале и торопливо скользнула обратно в постель, забираясь под тяжелое одеяло прямо под горячий, надежный бок мужа.

Василий Петрович инстинктивно обхватил меня руками и тут же удивленно охнул.

— Эгей, да ты совсем заледенела! — он прижал меня к себе крепче, растирая мои холодные плечи своими большими, теплыми ладонями. — Так не пойдет, Аннушка. Простудишься в этих каменных стенах.

Я уткнулась носом в изгиб его шеи, вдыхая родной, успокаивающий запах, и лукаво прошептала:

— Так согрей меня.

Ответом мне стал его низкий, вибрирующий смех, который мгновенно перешел в глубокий, собственнический поцелуй.