Книга Графиня Воронцова, страница 3 – Алексей Фирсов

Я отложила щетку, и кусочки дворцовой мозаики вдруг сложились в единую, пугающе ясную картину. Мой внутренний аналитик из двадцать первого века вывел на невидимый экран красную мигающую надпись: КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ УГРОЗЫ.

Я завязла. Завязла слишком глубоко и сразу на всех фронтах. Мой личный список рисков разросся до катастрофических масштабов:

Гатчинский капкан: Моя тесная дружба с молодой великой княгиней Марией Федоровной стала щитом от Павла, но сам цесаревич возненавидел меня до дрожи. Он считал меня шпионкой и открыто угрожал уничтожить.

Игры «Испытательницы»: Внезапная и липкая привязанность графини Прасковьи Брюс грозила втянуть меня в эпицентр грязного любовного скандала с новым фаворитом Римским-Корсаковым, за который Императрица стирала в лагерную пыль.

Двойное дно: Мой шпионский роман с английским послом Джеймсом Гаррисом под неусыпным оком Потёмкина накалился до предела. Балансировать между секретами Лондона и геополитикой Светлейшего становилось физически невыносимо.

Змеиный клубок: Черная зависть других фрейлин, не прощавших мне ни крымских земель, ни милостей Екатерины.

Екатерина всё видела! С высоты своего престола она наблюдала, как вокруг меня сжимается кольцо. Отдав меня замуж за Воронцова и отправив за границу, она не наказывала меня. Она элегантно изымала свою фигуру с перегретой доски.

«Она меня спасает! — ахнула я, прижимая ладони к пылающим щекам. — Матушка-Императрица просто эвакуирует меня из этого гнезда гадюк, пока мне не откусили голову!» Осознание этого факта принесло невероятное, пьянящее облегчение. Брак с Воронцовым перестал казаться каторгой — он превратился в спасательный круг.

На следующий день, ровно в час пополудни, мне торжественно доложили о прибытии графа Василия Петровича Воронцова.

Я ожидала увидеть ссохшегося старика, трясущегося над клюкой, но реальность преподнесла мне очередной сюрприз. В гостиную вошел мужчина, чей внешний вид полностью перечеркивал его паспортные шестьдесят шесть лет. Граф был строен, держался с безупречной, почти военной выправкой гвардейца и двигался с изяществом прирожденного аристократа.

Его наряд был верхом парижского вкуса: кафтан глубокого сапфирового оттенка, белоснежные кружева жабо и идеальный, чуть припудренный парик. Лицо его, покрытое сетью благородных морщин, освещалось живыми, умными и слегка ироничными глазами.

— Княжна Анна, — он галантно поклонился, едва коснувшись губами моих пальцев. От него пахло дорогим бергамотом и хорошим табаком, а не старостью и лекарствами. — Ваша красота превосходит те хвалебные оды, что поют вам в эрмитажных кулуарах.

Мы устроились за изящным столиком. Прасковья подала дымящийся кофе в тонких фарфоровых чашках и бесшумно исчезла.

Разговор потек удивительно легко. Граф не пытался казаться молодящимся повесой, не отпускал сальных шуточек и ни разу не бросил плотоядного взгляда в вырез моего платья. Он общался со мной вежливо, прохладно и с той снисходительной теплотой, с какой заботливый, умудренный жизнью дедушка беседует с любимой внучкой-отличницей.

— Наш вояж начнется с Вены, дорогая Анна, — рассказывал Воронцов, размешивая серебряной ложечкой сахар. — Затем мы посетим курорты Карлсбада — мои врачи настаивают на водах. А зиму встретим в Париже. У меня там превосходный дом на Сен-Жермен. Я надеюсь, вы любите французский театр?