Книга Графиня Воронцова, страница 23 – Алексей Фирсов

Для человека из двадцать первого века, привыкшего к коротким сообщениям в мессенджерах, эпистолярный жанр восемнадцатого столетия был настоящей пыткой. Выведение витиеватых фраз гусиным пером, кляксы, въедающиеся в пальцы чернила, бесконечные расшаркивания вроде «имею честь всеподданнейше припасть к стопам Вашего Императорского Величества»... К концу второй недели у меня начало сводить кисть правой руки, а от запаха сургуча слегка тошнило.

В одно из пасмурных утр, испортив третий лист дорогой веленевой бумаги из-за капнувшей с пера чернильной кляксы, я в сердцах бросила перо на стол.

— Я больше не могу, — простонала я, откидываясь на спинку стула и потирая ноющие виски.

Василий Петрович, мирно читавший газету у камина, опустил печатный лист и с легкой тревогой посмотрел на меня.

— Что случилось, душа моя? Вы бледны.

— Я превратилась в писаря, мой дорогой, — пожаловалась я, демонстрируя мужу перепачканные чернилами пальцы. — Это невыносимо. Я пишу днем и ночью. Мне нужно столько всего сообщить в Петербург, соблюдая этот ужасный политес, что у меня не остается времени просто вздохнуть!

Граф подошел к моему секретеру, окинул взглядом стопку черновиков и понимающе улыбнулся.

— И почему вы молчали до сих пор, Анна? Вы жена одного из самых богатых людей России. Вам совершенно не обязательно стирать пальцы в кровь.

Он позвонил в колокольчик и отдал короткий приказ лакею. Через несколько минут в кабинет вошел молодой мужчина с неприметной, но очень располагающей внешностью. У него были умные карие глаза, аккуратно зачесанные русые волосы и скромный, но отлично сшитый сюртук.

— Познакомьтесь, душа моя, — представил его Василий Петрович. — Это Жозеф. Мой личный секретарь. Ему тридцать лет, его покойный батюшка был французским гувернером, а матушка — русской дворянкой. Жозеф в совершенстве, без малейшего акцента, владеет обоими языками. Я доверяю ему как самому себе, он ведет все мои тайные финансовые дела.

Жозеф почтительно поклонился, не поднимая глаз.

— С этого дня, — продолжил граф, — Жозеф переходит в ваше полное распоряжение. Вы будете лишь диктовать ему суть ваших посланий, а он облечет их в нужные, витиеватые формы. Вам останется только прочесть набело переписанный текст и поставить свою подпись.

Я посмотрела на секретаря так, словно передо мной стоял ангел-спаситель, спустившийся с небес. Мой внутренний менеджер ликовал — наконец-то я могла делегировать рутину!

С этого дня моя жизнь сказочно преобразилась. Жозеф оказался гением своего дела. Я просто расхаживала по комнате и бросала короткие фразы: «Напиши Марии Федоровне, что я скучаю, и добавь про новые кружева. А Екатерине тонко намекни, что французский министр финансов выглядит растерянным». Жозеф превращал это в изящнейшие, длинные и политически грамотные письма. Я лишь пробегала их глазами и ставила свой вензель. С плеч свалилась огромная гора.

Освободившееся время пришлось как нельзя кстати, потому что наступил четверг — день нашего представления королю Франции.

К этому событию Василий Петрович подошел с военной педантичностью. Утренние выходы королей, или lever, начинались очень рано. Ехать на рассвете из Парижа в Версаль в тяжеленных парадных каретах, когда на моей голове возвышалась сложнейшая прическа-«пуф», украшенная жемчугом и перьями, было бы чистым самоубийством. Дорожная тряска уничтожила бы многочасовой труд парикмахеров.