Книга Графиня Воронцова, страница 21 – Алексей Фирсов

Куракин, окончательно раздавленный и потерявший весь свой лоск, попятился, бормоча невнятные слова благодарности, и поспешил раствориться в толпе гостей, словно побитый пес.

Я сделала элегантный глоток шампанского из поданного бокала.

— У вас удивительно интересные знакомые в Париже, душа моя, — тихо, с легкой усмешкой заметил Василий Петрович, наклонившись к моему уху. — Мне показалось, или нашего дорогого Александра Борисовича только что хватил удар?

— Вам не показалось, мой дорогой, — я искренне улыбнулась мужу, чувствуя, как с души спадает последний тяжелый камень прошлого. — Просто иногда призраки прошлого забывают, что живые люди умеют двигаться дальше. А теперь, граф, познакомьте меня вон с тем очаровательным аббатом.

Вечер продолжался. Парижский свет сверкал и переливался, но главную партию этого бала я уже выиграла.

Глава 14. Эпистолярные страдания и билеты в Версаль

Разумеется, «Бриллиантовый князь» не сдался так легко. Мужское самолюбие, взращенное на абсолютном обожании петербургских и парижских красавиц, просто не могло переварить столь ледяного, презрительного отказа.

Он подловил меня в конце того же вечера, когда основная масса гостей уже разъезжалась, а я на минуту осталась одна в малой цветочной галерее. Куракин вынырнул из-за портьеры, бледный, лишенный своего обычного лоска, и попытался преградить мне дорогу.

— Анна, умоляю, выслушайте меня! — горячо зашептал он, прижимая руки к груди. Алмазы на его перстнях нервно блеснули. — Вы не понимаете... Я был вынужден! Мой дядя, Панин, политика... Меня заставили уехать, но я всегда, слышите, всегда любил только вас!

Мой внутренний голос из двадцать первого века откровенно зевнул. Это было даже не смешно — это было жалко. Я смотрела на человека, из-за которого когда-то проливала слезы отчаяния, и не чувствовала ровным счетом ничего, кроме легкой брезгливости к его трусости.

— Князь, — я изящно обогнула его, даже не замедлив шага. — Ваши политические оправдания так же скучны, как и ваши клятвы. Вы сделали свой выбор в Петербурге. Я сделала свой. Освободите дорогу, меня ждет муж.

Я ушла, не оглядываясь. Но отвергнутый нарцисс — это стихийное бедствие.

Уже на следующее утро начались «военные действия». Куракин принялся заваливать меня письмами. Лакеи приносили пухлые конверты, щедро надушенные мускусом и запечатанные гербовым сургучом, по три штуки на дню. Я даже не вскрывала их, прекрасно представляя содержимое: километры высокопарных французских фраз, обещания бросить всё к моим ногам и мольбы о тайном свидании.

На пятый день, когда на моем туалетном столике скопилась внушительная горка этой макулатуры, мое терпение лопнуло. Я собрала все нераспечатанные конверты в охапку и решительным шагом направилась на половину мужа.

Василий Петрович сидел в своем кабинете, просматривая какие-то векселя через лорнет.

— Доброе утро, мой дорогой, — я подошла к его массивному столу из красного дерева и с легким стуком вывалила всю стопку писем прямо поверх его бумаг.

Граф опустил лорнет. Его брови удивленно поползли вверх, когда он распознал на сургуче герб князей Куракиных.

— Что это, Анна? — с любопытством спросил он.

— Эпистолярные страдания нашего Бриллиантового князя, — невозмутимо ответила я, усаживаясь в кресло напротив. — Пишет по три раза на дню. Полагаю,что клянется в вечной любви и объясняет, почему он не мерзавец, а просто жертва обстоятельств.