Книга Мужья ведаринки. Решение княжеств, страница 5 – Евгения Зимина

Но дар не спасал от того, что сейчас сжимало грудь.

— Тридцать два, — сказала она вслух. — Два года и девять месяцев. Каждый месяц — новый. С каждым брачная ночь. Ты представляешь, что это значит для женщины?

— Представляю. И не знаю, как тебя утешить.

— Не надо утешать. Пожалеть можешь?

Отец обнял её за плечи. Мира уткнулась носом в его бороду и позволила себе плакать. Тихо, без всхлипов, только слёзы текли по щекам и падали на медвежий мех.

Зоревик спустился с плеча, забрался между ними и замер, прижимаясь к Мириной щеке.

— Кто первый? — спросила Мира, когда слёзы кончились.

— Ещё не решили. Спорят. Но скорее всего, Святослав Громоборец из Громовержца. Он ближе всех к нам. И самый опытный.

— Он знает?

— Ещё нет. Гонец ушёл только сегодня, когда решение приняли. Узнает, может, и коня убьёт от злости.

— У него есть любушка, — вспомнила Мира. — Дочь сотника. Я слышала.

— Была. Теперь не будет. Его отец дал слово.

— Жёстоко.

— Степь не терпит мягкости.

Мира отстранилась, вытерла лицо подолом рубахи. Взяла себя в руки, видимо, для того, чтобы до конца ночи не разреветься снова.

— Мне нужно лечь, — сказала она. — Завтра с утра Радмила начнёт готовить меня к пути. Скажи ей, чтобы не суетилась.

— Скажу.

Она встала, пошатнулась, затекли ноги от долгого сидения на ступенях. Зоревик спрыгнул на землю, отряхнулся и полез на крыльцо, цокая когтями по дереву.

— Отец. Велеслав-младший. Он тоже в этом списке?

— Последний.

— Он тоже не знает?

— Пока нет. Но он молодой. Легче примет.

Мира ничего не ответила. Легче или тяжелее уже неважно. Каждому из тридцати трёх предстояло стать её мужем. И каждому из них лечь с ней в одну постель.

Она перекрестилась на восток, и пошла в дом.

В своей светлице Мира долго ворочалась.

Зоревик устроился у неё в ногах, свернувшись тёплым клубком, и негромко, убаюкивающе урчал, но сон не шёл.

Она думала о том, что два года и девять месяцев — это не так много, если разбить на месяцы. Но каждый месяц отнимает что-то, что нельзя вернуть. Может быть, душу. Может быть, надежду, что когда-нибудь всё будет просто и она сама выберет себе мужа, как делали простые девки на смотринах.

Ей было девятнадцать. В её возрасте её мать уже родила первого сына, младенец умер через два дня после родов. В её возрасте Радмила уже потеряла мужа в набеге и воспитывала дочь одна.

В её возрасте жизнь только начиналась.

И заканчивалась.

Мира повернулась на бок, погладила Зоревика. Зверёк приоткрыл фиолетовый глаз, лизнул пальцы шершавым языком и снова закрыл.

Утро пришло серым и холодным.

Весна тянула обратно, северный ветер принёс тучи с верховьев, и теперь мелкий дождь сеялся над Зореградом, делая глиняные улицы скользкими, а крыши мокрыми и блестящими.

Мира спустилась вниз, когда Радмила уже разложила на столе рулоны холста, меха, лоскуты дорогих тканей и короб с украшениями.

— Садись, ведаринка, — старуха кивнула на лавку. — Смотреть будем.

Мира села. Зоревик вспрыгнул на стол, понюхал бусы, чихнул и перебрался на сундук.

— Не балуй, — сказала Радмила зверьку беззлобно. Потом обратилась к Мире: — Ты должна понимать, что приданое твоё повезут на двенадцати подводах. Меха, ткани, обереги, посуда, оружие для твоих мужей — это не просто бабское добро. Это символ. Чем богаче приданое, тем больше уважения.