Книга Стальное сердце, страница 47 – Кэролайн Ли

— Ммм… да.

— Мне нужно пленного проведать, и все, – твержу я. – Он болен.

— Чую, что-то у вас на уме.

— Что я могу такого сделать? Я же всего-навсего девчонка.

Он колеблется.

— Ну пожалуйста, – умоляю я. – Век не забуду вашей доброты.

Он качает головой.

— Но он совсем плох, – уверяю я. – А вдруг умрет? По вашей вине. Что тогда скажете?

Часовой вздыхает:

— Ладно. Пять минут. И чтоб без фокусов, я за вами слежу.

В карцере темно хоть глаз выколи. Часовой заходит первым и рявкает: «Встать!»

В глубине карцера слышен лязг; часовой направляет луч фонарика на Чезаре, тот ежится, заслонясь ладонью от резкого света.

Он бледен, а когда кашляет, в груди у него клокочет, будто перекатываются морские камешки.

— Ну и кашель, – вздыхаю я. – Можно на вас взглянуть?

Чезаре протягивает руки, бряцая цепями.

— Я пленный. Что хотите, то со мной и делайте.

— Надо вас послушать, пульс посчитать, – говорю я. – Я вам воды с медом принесла. В Керкуолле у нас был улей, я сама мед собирала… – Язык заплетается, и я радуюсь про себя, что в темноте не видно, как пылают у меня щеки.

Протягиваю ему бутыль с медовым напитком. Ладони у него как лед, повязка на руке замусолилась; дрожащими пальцами он отвинчивает крышку, подносит бутыль ко рту. Вторую я ставлю возле него на пол:

— Про запас.

— Спасибо. – При тусклом свете фонарика глаза у него как черные провалы.

— Надо пульс у вас проверить.

— Без фокусов! – предупреждает часовой.

Чезаре смотрит на меня, пока я держу его за запястье, но пульс еле прощупывается. Дрожащими руками расстегиваю ворот его рубашки. Отыскиваю пульс на шее, и он замирает, почти не дыша. Кожа у него теплая, шершавая, а пульс так и скачет. Считаю его быстрые вдохи-выдохи.

Он не отрываясь смотрит мне в глаза.

— Я вас вызволю отсюда, – шепчу я.

Чезаре жмурится, кашляет.

— Время вышло, – говорит часовой и исчезает в ночи.

Я устремляюсь следом, но Чезаре, схватив меня за руку, тянет к себе. Сердце у меня обрывается.

Чезаре шепчет горячими губами мне в самое ухо:

— Я не бил Маклауда. Нет никакой бунт. Но они не верят. Помогите.

Чезаре отпускает меня, и я застываю, потирая запястье, по-прежнему чувствуя его жаркое дыхание. Он снова давится кашлем, смотрит на меня с мольбой.

Возвращаюсь в лазарет, и чудится, будто его пальцы сжимают мне запястье, в ушах звенят слова Чезаре.

Помогите.

Я совсем забыла про Кон, а она вернулась, поджидает меня в лазарете. Сидит на койке, щеки красные от холода.

— Прости. – Она привлекает меня к себе. – Я за тебя боялась, вот и все.

Я киваю. Я не спрашиваю, где она пропадала. И не извиняюсь.

Помогите.

Свет в лазарете приглушен, все больные спят. Руки у Кон как ледышки. Она тянет меня в наш угол за занавеской, и, ни слова друг другу не говоря, мы ложимся вдвоем на узкую кровать. Поворачиваюсь к ней спиной. Постель холодная, голова раскалывается. Слышу в темноте дыхание Кон.

Она легонько толкает меня в бок:

— Ишь, разлеглась, всю постель заняла.

Я через силу улыбаюсь.

Кон тянется к моей руке.

В детстве мы оплакивали всех рыбаков, что не вернулись с промысла. Тайком убегали к морю и повторяли старинное заклинание.

Нам запрещали ложиться на песок между линиями прилива и отлива: это не море и не суша, а значит, здесь дьявол хозяин. Но, говорят, если в этой полосе лечь на песок, положить на себя семь камней и произнести эти строки, то море вернет свою добычу. А взамен заберет частичку твоей души. Что ж, справедливо, думали мы, – наши души в обмен на все отнятые жизни.