Онлайн книга «Полынь – сухие слёзы»
|
Прокоп впился острым взглядом в её лицо, весь подался вперёд – но Агафья больше не произнесла ни слова. Чуть погодя, словно раздумывая, молвила: — Дать мне за ней нечего, Прокоп. — Да кто с тебя спрашивает! – просветлел лицом Силин. – Соглашайся, Агашка, о дочери подумай! Ей хоть житьё будет, у нас, слава господу, пока достаток держится… Агафья тоскливо усмехнулась. — Что я-то… Я-то бы со всей радостью… Хоть бы одну на сытость пристроить… – глубокая морщина перерезала её переносье. – Да ведь, может, не пойдёт она. Знаешь её, девка нравная. — Ты – мать, тебе за неё решать. — Ну, уж не будет того! – отрезала Агафья. – Я её нудить не стану! Ей и так на свете несладко! С ней силой-то, Прокоп, нельзя… В кого она такая уродилась – не пойму, вот тебе крест истинный… Данило – тот, упокой господь душу его, хуже студню говяжьего был… Я – так и говорить нечего, сам, поди, помнишь всё… А Устька – кремень девка! Ещё много горя через это примет, помяни моё слово. — Ну, хоть поговори ты с ней! Коли не пожелает – что ж… Так Антипке и скажу: не годишься, мол, Устинье Даниловне, рылом не вышел, – хмуро усмехнулся Силин. — Поговорить – поговорю, – нехотя согласилась Агафья. — И на том спасибо. – Прокоп вздохнул, поднялся, перекрестился на образ и вышел из избы. Во дворе Устинья по-прежнему бешено кидала снег. На скрип шагов она даже не повернула головы и выпрямилась, отставив лопату, лишь тогда, когда мать позвала её в дом. Войдя, Устя скинула промёрзшие валенки, отбросила со лба прядь выбившихся из косы волос, вопросительно посмотрела на мать. Агафья вздохнула. Зачем-то потеребила в пальцах край изорванного передника, тоскливо взглянула на закопчённую икону Спаса в углу. Устинья наблюдала за матерью, недоверчиво нахмурив брови. — Для ча звала-то? Я ещё до анбара почистить хотела… — Что до него чистить, всё едино в нём шаром покати! – с сердцем отозвалась Агафья. – Ты вот что… Поди-ка ко мне, сядь. А вы, луковки, брысь в сенцы! — Студёно ж там! – с недоумением сказала Устинья, когда за сестрёнками захлопнулась дверь. – Апроська и так дохает всю зиму… — Ничего, ненадолго. – Агафья яростно крутила в пальцах край передника. – Устька… Вот что я тебе скажу. Замуж тебе пора. Устя ничего не сказала, лишь лицо её стало суровым и внимательным одновременно, а на переносье явственно обозначилась такая же, как у матери, жёсткая складка. Агафья ждала ответа, но дочь молчала. В тёмной хате отчётливо слышался треск горящей лампады, пахло сухой травой и ладаном. — Я тебя не понуждаю, боже сохрани, – глухо сказала наконец Агафья, глядя в стену. – Но погляди ты, ради бога, на жисть нашу. Отца господь упокоил, и слава богу… А дальше-то как? Других женихов тебе всё едино не искать. Так всю жизнь у меня на загорбке и просидишь? У Устиньи дрогнуло лицо, дёрнулся по-мужски желвак на скуле. — Кажись, не даром хлеб-то ем, – сквозь зубы сказала она. – Кажись, не у окошка день-деньской сижу. Меня выдашь – на ком пахать-то весной будешь?! — Миром вспашем! – вскинулась и Агафья. – Уж заместо кобылы тебя не запрягу, небось! Да как же с тобой, дура, говорить-то, ежели ты счастья своего не разумеешь?! К Силиным пойдёшь – кажный день досыта есть будешь! И ты, и дети твои! Мало тебе, царевишна этакая? |