Книга Полынь – сухие слёзы, страница 69 – Анастасия Дробина

Село взорвалось. Почти во всех домах родители пытали взрослых сыновей: «Ваше дело, каторжники?!.» Но испуганные парни клялись и божились на всех святых, что Данилы Шадрина они не трогали. Тут же как-то разом все вспомнили, что Ефим Силин всю зиму грозился отомстить «проклятой игоше». Парни, впрочем, на Ефима не показывали; напротив, утверждали, что этой ночью его никто не видел. Но Прокоп Силин, вернувшись домой с сельской сходки, пошёл прямо на конюшню.

— Ты Данилу уходил, сатана? – в упор спросил он пасынка. Лицо у него было такое, что двое цыганских мальчишек, разбиравших ремни упряжи, быстро переглянулись и выскочили из конюшни прочь. Ефим, который чистил скребницей смирного рыжего мерина, поднял голову, взглянул на отца сумрачно.

— Не я… – сказал словно нехотя. – Меня и в селе-то не было.

— А где был? Где был, сучий потрох, отвечай!

— Не скажу.

Каменея лицом, Прокоп запер двери конюшни и снял с гвоздя вожжи.

К вечеру того же дня Силин подъехал на санях к дому Шадриных, откуда уже вынесли в церковь покойного. Навстречу гостю вышли Агафья со старшей дочерью. Устинья, не поздоровавшись, сразу же ушла в сарай, стукнув промёрзшей дверью так, что звон пошёл на весь лес. Агафья же, с сухими воспалёнными глазами, с застывшим лицом, поклонилась:

— Здоров будь, Прокоп Матвеич.

— Прости, ради Христа, Агафья, – не ответив на приветствие и стягивая с головы мохнатый волчий малахай, хрипло сказал Прокоп. – Прости, недоглядел. Ефимка мой созоровал. Пошутить, дурни, думали, головы-то пустые, а вон чего вышло…

Агафья коротко вздохнула. Молча, кивком головы, пригласила Прокопа в избу. Тот ненадолго задержался у саней и в избу вошёл, нагруженный двумя мешками.

— Муки вам привёз, – сдавленно, отдуваясь, сказал он и сбросил свою ношу у печи. – Солонины, пшена… Масло вот тут… примешь, что ль?

— Спасибо, Прокоп Матвеич, – помолчав, сказала Агафья. – Девки-то у меня просвечивают уж. Верно, грех такое говорить, только отмучился Данило и меня мучить перестал. Ведь всё из дома в кабак перетаскал… прости, господи, его душу грешную, – она перекрестилась. Несколько минут молчала, словно задумавшись. Молчал и Прокоп. С улицы доносилось яростное скрипение лопаты: Устинья раскидывала снег.

— Сердита уж больно, – мотнул Прокоп головой на улицу.

— Вестимо… – Агафья отошла поправить свечу у чёрного образа в углу. Не поворачиваясь к гостю, сказала: – Ты на сына не греши. Может статься, и впрямь не он…

— Он, Агафья, некому больше, – сквозь зубы, мучительно выговорил Прокоп. – Знал я, что без стыда растёт, но что до такого доживу – и в страшном сне не видал… И что за отродье, господи прости… Вот она – кровь-то порченая! Барская!

Агафья молчала, глядя тёмными неподвижными глазами в бревенчатую стену.

— Вот что я ещё просить тебя хотел, Агаша, – чуть погодя медленно выговорил Прокоп. – Коль откажешь – без обиды, сам всё понимаю… только вот не отдашь ли Устьки своей за моего Антипа? Всю голову мне продолбил, с самых Святок житья от него нету…

Агафья недоверчиво посмотрела на Силина. Криво усмехнулась углом растрескавшихся губ.

— Неужто не побрезгаешь, Прокоп Матвеич?

— Дура ты, Агашка, была и осталась! – вспылил Прокоп. – И говорить с тобой не можно!

— Понятно, что дура, – со вздохом согласилась Агафья. – Коли б не дура была, нешто б…