Онлайн книга «Полынь – сухие слёзы»
|
— Та и научила, которая вас сюда подманила! Ух! – Устинья бешено потрясла жердью прямо перед носом Антипа. – Акулька Клюкина зазвала? А?! Хорошую ты себе невестушку подобрал, неча сказать! — Я к ней не сватался, – проворчал Антип. – То брёх один. Коль раза два на посиделках рядом сели, так уж и невеста?.. Языки ваши сорочьи… Устинья, не слушая его, с сердцем швырнула свою жердь в снег у овина и, размахивая ведром, зашагала в сторону дома. Антип проводил её взглядом. Затем сокрушённо вздохнул; подняв жердь, аккуратно прислонил её к стене овина и, по-медвежьи переваливаясь, пошёл через зады прочь. Пока примчавшаяся Шадриха приводила Таньку в чувство, Устинья за косу выволокла на двор Акулину и сразу же в кровь разбила ей лицо о мёрзлые ворота, а потом долго ещё молотила твёрдыми кулаками, повалив в снег и не слушая истошных воплей. На другой день Акулинина мать пришла ругаться к Шадриным. Агафья была в церкви, но в дверях гостью встретила Шадриха, которая очень тихо сказала ей несколько слов, после которых Фёкла разом притихла и засобиралась домой. А полчаса спустя высыпавшие на улицу соседи изумлённо наблюдали за тем, как растрёпанная Акулина с воем бегает по двору, крича: «Ой, матушка, убьёте!», а за ней, пыхтя, носится мать с метлой. — Я те, лахудра, покажу! Я те в игры-то поиграю, косы-то повыдеру! Узнаешь у меня, в каком месте зори сходются, чёртова кукла! Теперь хоть домой не приходи! Тьфу, крапивно семя, взрастила на свою-то голову, кто тебя, холеру, только замуж возьмёт?! История дошла и до Прокопа Силина, который шум поднимать не стал: молча и от души выпорол Ефима кнутом на конюшне. Ефим всё стерпел без звука, назвать тех, кто был с ним, наотрез отказался и допоздна просидел в стылой конюшне один, обхватив руками колени и хмуро глядя в потёмки. Уже поздно вечером в конюшню заглянул Антип. — Вечерять-то тож не придёшь? Мать кличет… — Не приду, – сквозь зубы сказал Ефим. – Ступай до хаты. — Держи, – Антип сел рядом, сунул брату краюху хлеба, две луковицы. – Будя губу-то дуть на родителя: за дело, поди, огрёб. — Ну-ну… Ты там тоже был, да что-то спина целая. — Меня тятя тож раза три супонью на дворе вытянул, – вздохнул Антип. – Он же знает, что где ты, там и я, порознь не гулеваним. Ну, понятно, мне меньше досталось… Сердце всё на тебе сорвал. — Игоше этой, Устьке, я припомню, – пообещал Ефим, отхватывая крепкими белыми зубами сразу половину луковицы и яростно работая челюстями. Один из ударов кнута пришёлся ему через лицо, и сейчас бровь со скулой вздулись багровым рубцом, из которого мрачно и зло выглядывал зелёный глаз. – Теперь из-за неё хоть на улицу не выходи, страмно! — Брось, братка, – хмуро отозвался Антип. – Сами грешны, чего уж. Могло бы и впрямь бедой кончиться. И я дурак был, что тебя послушал. Ефим, ничего не ответив, встал, бешено сплюнул и пошёл к лошадям. На пороге остановился и, не поворачиваясь к брату, пообещал: — Я не я буду, коль эта сулема у меня не поплатится! Антип, нахмурившись, хотел было что-то ответить, но брат уже ушёл. Чуть погодя Антип тоже поднялся, плотнее затянул кожух и вышел из конюшни на двор. На сельской улице не было ни одного человека, и Антип в одиночестве дошёл до избы Клюкиных. Во дворе было пусто; только взъерошенная собака остервенело чесалась, гремя цепью возле своей будки, да мальчишка лет семи в отцовской, сползающей на глаза шапке, шёпотом ругаясь, отбивал топором от ворот намёрзшие сосульки. |