Книга Полынь – сухие слёзы, страница 109 – Анастасия Дробина

— И дети есть? – для чего-то спросил Никита. Ему страшно хотелось рассмеяться, и он чудовищным усилием давил это желание.

— Есть, а как же! Четверо, со свекровью её живут! А Яшка ейный, Катькин-то, сейчас в тюрьме сидит, так Катька затем и в хор пошла, чтоб денег ему на откупку сорвать! Думала, дура, здесь горы золотые на нас сыпятся! Ну, теперь, понятное дело, откупит его, за твои десять тыщ-то… За этакие деньги полиция и самого сатану, прости господи, на волю пустит, не то что Яшку…

— А где он сидит, здесь, в Серпухове? – спросил Никита. Старый цыган резко, будто споткнувшись, остановился, в упор взглянул на него. Не спеша достал из кармана платок, вытер вспотевший лоб и, тщательно убирая белый лоскут на место, сказал:

— Этого я тебе, не обессудь, не скажу. Не сердись. Десять тысяч – деньги большие, ты за них Катьку засудишь… и прав будешь… Но она, поганка, всё-таки наша. Цыганка, будь она неладна. Не могу я тебе сказать, не могу, прости.

— Я понимаю, – криво улыбнувшись, сказал Никита. Наступила тишина. Дождь за окном пошёл сильней, небо совсем потемнело, в комнате стало сумеречно. Закатов сидел на кровати ссутулившись, глядел в пол. Старый цыган, застыв у окна, пристально смотрел на него.

— Как будешь-то теперь, барин? – негромко спросил он. – Стреляться-то, спаси бог, не вздумаешь? А то знаю я вашего брата… Чуть чего не так, в карты продулся, али всё до гроша у цыган спустил, – сейчас в башку палить, а на что? Башка-то одна, отстрелишь – новая не отрастёт, а денег завсегда добыть можно, господь не оставит! У тебя хоть занять есть у кого?

— Нет.

— А имение? Родители? Доход-то имеется?

Никита даже рассмеялся, представив себе, как он просит у отца десять тысяч, чтобы погасить долг перед полком.

— Нет ни дохода, ни… родителей. – Он поднял глаза на старика и, продолжая улыбаться, пояснил: – Мне, видишь ли, теперь даже не на что вернуться в полк и заплатить за гостиницу, так что положение моё очень… занимательное.

— Ох ты, господи… – пробормотал старик, качая седой головой и глядя на Никиту со смесью сожаления и испуга. Тот неловко пожал плечами, отвернулся. В горле снова встал комок, и никак не получалось убрать с лица неуместную улыбку.

Старый цыган отошёл от окна. Вынув из-за пазухи несколько ассигнаций, положил их на стол, прижал коробкой с папиросами.

— Прими, барин, сделай милость. Тут и на гостиницу, и на проезд хватит. И помолчи ты, ради Христа! – рявкнул он, увидев, что Никита собирается протестовать. – Не хватало мне ещё за тебя грех на душу брать, коли ты убиться вздумаешь! Моя вина, что эту потаскуху в хор взял, не понимаю, думаешь?! Бери да глупостей, смотри, не делай, и так уж наворотил на десять тыщ! Езжай, начальству своему в ноги падай, всё на цыганку-воровку вали! Господь милостив, не оставит!

— Спасибо, Акинфий Фёдорович, – сдавленно сказал Никита. – Я не забуду.

— Храни тебя бог, – коротко сказал старый цыган, выходя. Хлопнула дверь. В комнате остался крепкий запах табака и дёгтя. Несколько минут Никита сидел не двигаясь. Затем поднял саквояж и, забыв закрыть окно и взять со стола свою нераспечатанную корреспонденцию, быстро вышел из номера.

Позже, много лет спустя, Закатов старался – и не мог вспомнить подробностей этого своего путешествия. В голове, казалось, не было ни единой мысли, ни одного решения. Он собирался возвращаться в Малоярославец, в полк, – да и куда ещё ему можно было ехать? Но, находясь всё в том же заторможенном полусне, он дошёл до станции, заказал экипаж до Москвы, несколько часов, не чувствуя ни холода, ни пронизывающего ветра, ожидал его на станционном дворе, затем сел в скрипящую колымагу и, закутавшись в отсыревшую шинель, не то заснул, не то впал в забытьё. Дождь то переставал, то усиливался, барабаня по кожаному верху, ветер снаружи рвал последние листья с деревьев, мимо мелькали сжатые поля, серые деревеньки, неслись над ними свинцовые, лохматые облака. Никита спал, неудобно прислонившись головой к спинке сиденья, не чувствуя сквозняка, тяжёлым прерывистым сном. Время от времени он просыпался и сразу же с тупой болью в сердце вспоминал о том, что случилось. Со странным спокойствием думал, что возвращаться в полк ему, собственно, незачем. Следовать совету старого цыгана, падать в ноги полковнику Симановскому, каяться и просить снисхождения Никита не собирался. Обращаться к отцу было немыслимо. Взять денег было совершенно негде. «Стало быть – всё…» – думал он, вспоминая о том, что пистолет его, слава богу, в порядке и лежит на дне саквояжа. – «Но зачем же тогда я еду в Москву? Иверзневы? Да… Может быть, Саша?..» Мелькнула вдруг отчаянная мысль: отправиться в Петербург, к Александру, который уже полковник Генерального штаба, занять денег у него… Но десять тысяч – немалая сумма даже для полковника, у Саши – семья, четверо детей, сможет ли он?.. Нет, это тоже немыслимо, невозможно, стыдно! Закатов покачал головой, словно отказывая невидимому собеседнику. Горько усмехнулся, снова подумав: стало быть, судьба… А может быть, так и лучше. В мыслях вдруг с беспощадной резкостью поднялась, выстроилась вся его прежняя жизнь. Что он представляет собой – он, Никита Закатов, поручик кавалерийского полка? Чем он жил прежде, что его ждёт впереди? Скучная, безрадостная служба, крошечное жалованье, вечный подсчёт копеек, долгие, мутные вечера в офицерском собрании за вистом или преферансом, дешёвое вино или водка, серые усталые лица солдат, одиночество… Хорошо, если война, мгновенная героическая смерть… «Как же живут другие люди? – вдруг ошеломлённо подумал он, глядя на затянутые туманом поля. – Ведь живут же как-то… и есть у них друзья, есть близкие, кто-то думает о них, беспокоится, кто-то готов за них отдать последнее, им есть к кому пойти со своей бедой… Они, должно быть, чем-то лучше меня, эти другие люди? Но чем же? Брат Аркадий, например… Его любила покойная маменька, и отец тоже живёт лишь для него… Аркадий умнее, честнее меня? Возможно, не мне судить… Но ведь в детстве нашем этого ещё не могло быть заметно, отчего же для Аркадия уже тогда всё сложилось наилучшим образом, я же… Нет, так думать нельзя, это нехорошо, бог велит нам терпеть… Да, нужно терпеть – но кому? Всем? Или только таким, как я?