Книга Полынь – сухие слёзы, страница 110 – Анастасия Дробина

Разумеется, в том, что случилось, винить мне некого, я один кругом виноват, и отвечу за всё сам, но… Но если бы, не дай бог, такое случилось с Мишкой Иверзневым… О-о, он бы не остался один! Он мог бы кинуться и в Петербург к Саше, и к Петру в Варшаву, у него куча родственников, которые в память о заслугах его отца помогли бы… Боже, да Марья Андреевна для него заложила бы последнюю деревнюшку, продала бы дом! Поставила бы вверх дном всю Москву и нашла бы денег! Отчего же именно я оказываюсь недостойным, нестоящим всего этого?.. Отчего у меня путь только один – выстрел и… темнота?»

Крепко зажмурившись, Никита усилием воли отогнал эти мысли.

«Нечего жалеть себя. У каждого человека свой путь, есть на свете и круглые сироты, и совсем уж нищие люди, а тоже ведь живут и пробиваются. Симановский вот любит рассказывать, что в детстве сам коней пас, потому что у родителей было всего два крепостных и те – древние старики. И ничего, выбился в люди, командует полком… Хотя, если бы не двоюродный дядя-генерал, который вздумал помереть и оставить наследство… пас бы Симановский этих коней до сих пор. Стало быть, путь один… Да. Я сам виноват, один виноват во всём. Катька – ни при чём, она так, верно, любит своего конокрада, что от одного отчаяния пошла на это воровство… Если подумать, меня с моей глупой страстью ей сам бог послал. Я ведь ничем её не лучше, так отчего же не пожертвовать мной, если от этого будут счастливы уже двое – Катька и её разбойник? А ещё – её дети, которым, может быть, уготована провидением какая-то великая судьба. Неисповедимы пути господни… И потом смерть – это только мгновение! Когда я в корпусе упал с лошади и подвернул ногу – и то было больнее, а тут миг – и всё, всё кончено. Стыдно солдату бояться боли. От тяжёлых ран мучаются и страшнее, и дольше. А тут… не будет больше ни мучений, ни позора, ни этой долгой бессмысленной жизни, ни одиночества… И неправда, что бог не прощает самоубийц. Иначе он не складывал бы воедино все обстоятельства так, что другого выхода нет. Ведь предположим на минуту, что я не застрелюсь. Что тогда? Бесчестье, позор, тюрьма? Нет… Выхода нет».

— Через пять вёрст в Москву вкатим, барин! – раздался вдруг над ухом усталый голос ямщика, и Никита вздрогнул. Закрыв глаза, начал думать о том, кого из Иверзневых он сможет застать дома. Марью Андреевну, разумеется, если только она не уехала к кому-нибудь в гости. Непременно Мишку, он учится в университете… Веру?.. Вера сейчас под Смоленском, гувернантка… Ей решительно нечего делать этой осенью в Москве. Сердце вдруг болезненно сжалось при мысли, что он никогда больше не увидит Веру. Ей сейчас уже двадцать три, как и ему… Не вышла ли замуж? Нет, должно быть, иначе или Мишка, или Марья Андреевна написали бы. И внезапно, зажмурившись до боли, Никита вспомнил ту давно минувшую зимнюю ночь, серебряную луну, глядящую прямо в окно, раскрытую книгу с тонкогравюрным витязем на картинке, девочку в накинутой на плечи шали, её чуть слышный голос, читающий напевные, как музыка, строки.

— вспомнилось ему. Никита вздохнул, улыбнулся, открыл глаза. Напомнил себе, что скоро всё кончится, и снова повернулся к залитым дождём полям.

В Москве дождя не было. Блёклое, едва очистившееся от туч небо хмуро глядело на ряды рыжих клёнов и золотистых лип на Тверской, на красные, беспокойные кисти рябины, свешивающиеся через заборы в Замоскворечье, отражалось в лужах на мостовой. Денег, которые дал Никите старый цыган, едва-едва должно было хватить на обратную дорогу до Серпухова, и он, не рискнув тратиться на извозчика, шёл до Столешникова переулка пешком. Впереди уже показался знакомый зелёный забор с выплёскивающимися через него золотыми шарами на длинных стеблях. Странно… Почему открыты ворота? Никита ускорил шаг. В сердце гвоздём зацарапалась тревога.