Онлайн книга «Полынь – сухие слёзы»
|
— Ты, барин, вот что пойми… – наконец сквозь зубы выговорил старый цыган. – Катька-то эта самая – не наша, не хоровая. У нас-то хор известный, мы все здешние, серпуховские, испокон веку тут живём и поём господам на радость… Доселе никаких жалоб от господ не было, а одна только приятственность. Коли гостю какая девочка из наших приглянулась – мы со всей душой, но по старому обычаю: в хор двадцать тыщ платишь и в жёны девку забираешь, а иначе – никак невозможно. Гости с пониманием были, соглашались, а коль нет – так без обиды! И того, чтобы у гостей дорогих без спросу взять чего, не то чтобы денег, а хоть и вещию какую, хоть копеешную, – николи такого не было! На кресте поклясться могу! — Зачем ты мне это говоришь? – пожал плечами Никита, зная, что старик не врёт. — Затем, что Катька эта – не наша! – твёрдо повторил хоревод. – На мне грех лежит, взял её не подумавши… Суди сам, барин, время ярмарочное, гостей кажин вечер в трактире немерено, а у нас, как на беду, сразу две певицы замуж повыскочили! Заразы этакие, не могли конца сезону дождаться, приспичило им, шалавам!.. А Катька эта пришла, прими, говорит… Я её послушал – поёт знатно, из себя хороша… И взял на свою голову! Чтоб ей, проклятой, черти хвостами дорогу выстелили, чтоб у ней кишки колючками проросли, у бессовестной! — Так что же ты хочешь от меня? – устало спросил Никита. — В полицию не подавай, барин! – страстно попросил старый цыган, прижимая к груди кулак и искательно заглядывая в лицо Закатова. – Не подавай, драгоценный мой, не страми нас, ведь никогда такой беды на хор не падало! Никогда нас ворами-то не звали! А у нас дети, старики, все есть хотят! Коли слух пойдёт, что у Акинфия Фёдорова воры поют – кто к нам придёт, кто цыган к себе пригласит? Это же разоренье сущее, всем хором по миру пойдём! А коли у тебя убыток большой, так ты цифирь назови, мы скинемся да заплатим тебе! И нам, и твоей милости ненакладно будет! Сколько взяла-то босячка эта? — Десять тысяч, – машинально ответил Никита, и в глазах старого цыгана метнулся ужас. Он было недоверчиво наморщил лоб, но, тут же догадавшись, что Никита говорит правду, беззвучно охнул, схватился за голову и забормотал сквозь стиснутые зубы по-цыгански. — Ай, лубны, билажявескири, хасиям, со ж тэ кэрас амэн акана, дэвла… Ай, да тэ мэрэс тукэ, бэнгэскри папуш…[16] – донеслось до Никиты. — На кушь ла, пхурором[17], – хрипло сказал он, в упор глядя в расширившиеся от страха чёрные глаза напротив. – Мэ на джява кэ рая, совлахава[18]. — Ту романо чаво?![19] – с испугом выговорил цыган. — Нат… Нет. Я не цыган. Я жил с ними. Но ты не бойся, в полицию я не пойду. — Да зачем же ты ей такие деньги показал?! – взвился Акинфий. – Нешто ты дитё малое, нешто совсем пьян был?! Надо же понимание иметь! Что ж теперь с тобой-то, дураком, будет, деньга-то, поди, казённая?! Никита молча кивнул, отвернулся к окну. Старик, шумно дыша и яростно скребя в затылке, снова принялся ходить по комнате из угла в угол. — Говоришь, давно знаешь её? – процедил он сквозь зубы. — Они табором стояли у нас в имении. — А про мужа её знаешь? — Нет. Мы расстались ещё до её замужества, и… — То-то и оно!!! – снова взорвался Акинфий. – А мы знаем! Мужик у неё – конокрад такой, что свет ещё не родил! Все цыгане его знают! Катька эта за него чёрту душу продать готова и в огонь и в воду пойдёт, не задумается даже! |