Книга Прощаю – отпускаю, страница 151 – Анастасия Дробина

Скрипнула дверь, и Силин, вздрогнув, поднял голову. В горницу вошёл Иверзнев. Ефим медленно поднялся.

— Доброго вечера, барин.

— Здравствуй. Что случилось? Драка? – коротко спросил Иверзнев. Ефим так же коротко кивнул. Все покаянные мысли разом вылетели из головы – словно их в помине не было.

— Где Устька моя? – мрачно спросил он.

— Покажи руку. – Ефим не пошевелился, продолжая в упор, враждебно рассматривать Михаила, и тот пожал плечами. – Устинья уснула. Я решил не будить её и, смею надеяться, сам всё сделаю не хуже. Но если ты настаиваешь…

Ефим, не отвечая, шагнул мимо Иверзнева в соседнюю комнату.

Устинья и в самом деле спала. Спала, уронив голову на стол, прямо на свои корешки, и бессильно свесив вниз руку. Стоящая рядом Катька осторожно прикрывала её плечи платком. Обернувшись на шорох у двери, она яростно оскалилась и махнула рукой: сгинь, мол. Ефим послушно отошёл назад. Вернулся к столу, на котором Иверзнев уже раскатывал полотняную ленту, и положил на столешницу руку.

— Что ж, вывиха нет, – сказал Иверзнев, закончив осмотр. – Похоже, просто растянуты связки… Ну и ушиб сильный. Вот так больно? А так? Да ты не терпи, а отвечай, мне же надо знать!

— А вы не кричите! – глухо, с угрозой попросил Ефим.

— Я и не кричу, – спокойно отозвался Иверзнев. – Между прочим, это ты на меня орёшь. Потерпи немного, скоро всё. Устинья делает великолепную мазь для таких случаев, у меня уже почти целая банка вышла… И когда только ты перестанешь трепать ей душу? Не могу, хоть убей, понять, какой тебе в этом профит.

Он сказал это спокойно, между делом, продолжая растирать запястье Ефима резко пахнущей мазью. Но Ефим сразу ощетинился, вскочил, чудом не опрокинув баночку со снадобьем:

— Вам что до того?! Она мне жена! Я в ней волен! Как скажу, так будет!

Иверзнев только пожал плечами и, убрав в шкафчик мазь, сказал:

— Потерпи ещё немного. Да сядь же, наконец, на место! Или мне бегать за тобой вокруг стола?

— Без нужды… – процедил Ефим, нехотя усаживаясь и угрюмо глядя на то, как ловкие руки доктора перетягивают ему запястье полотняным бинтом.

Боль утихла ещё до конца перевязки. Ефим осторожно пошевелил кистью, встряхнул. Удивлённо покачал головой.

— Полегче? Тогда ступай. Завтра вечером придёшь снова, всё повторим.

— Завтра уж само заживёт. – Ефим поднялся. Глядя через плечо Иверзнева в завешанную травами стену, негромко спросил: – Скажи, Михайла Николаич… Не боишься, что я тебя вот прямо сейчас по башке кулаком приложу? А потом хоть в батоги, хоть в бессрочную – наплевать будет!

Иверзнев не спеша обернулся к нему и, казалось, задумался.

— Да ты знаешь… Пожалуй, не боюсь, – наконец серьёзно ответил он. – Видишь ли, я войну прошёл с медицинским корпусом и пулям ни разу не кланялся. Так что, думаю, и тебя не испугаюсь… Хотя кулак у тебя знатный, нечего сказать.

— Не дай бог, барин, я чего узнаю, – прямо в лицо Иверзнева смотрели пустые, стылые от бешенства глаза, и против воли Михаил почувствовал холод на спине. «Боже правый, ну и сатана… Как она только любит его?!»

— Не дай бог, мне скажут… Хоть слово передадут про тебя и про Устьку мою… Ты знаешь, за что я здесь. Повторить не побоюсь. И терять мне нечего. Дальше Сибири не пошлют, а Сибирь – вот она.

— Ты бы пожалел её, – ровным голосом, скатывая остатки бинта, заметил Иверзнев. – Она вся исплакалась из-за твоих похождений. Право, не знаю, как у тебя хватает совести после этого являться к ней на глаза. Да ещё говорить такие вещи. Ты ведь не мне, а ей собирался всё это сказать, не так ли? Благодари Бога, что твоя Устинья не знает себе цены.