Книга Прощаю – отпускаю, страница 152 – Анастасия Дробина

Ефим скрипнул зубами. Отвернулся, шагнул к порогу и, не прощаясь, вышел в темноту.

На крыльце его обдало холодом. Ефим спустился с крыльца, медленно пошёл по пустой поселковой улице. За околицей по-прежнему выли волки. Сверху, равнодушные, холодно мигали зелёные звёзды. От тоски и нестерпимой горечи саднило сердце. Несколько раз Ефим останавливался, всерьёз собираясь вернуться и любой ценой вытребовать к себе Устьку, а там уж помогай Господь… Но вместо этого тихо, страшно ругался и продолжал путь.

Постепенно он успокоился. И даже с удивлением заметил, что выбитая кисть уже совсем не болит. Да и вовсе не болит ничего, лишь ноют ссадины на физиономии. И те образовались, когда он проехался по шершавым доскам пола. Сообразив это, Ефим вдруг понял, что во время страшного побоища в остроге, когда по сторонам разлетались кирпичи и доски, Антип его почти не бил. Не подпускал себя бить – и только… Это он, Ефим, бросался, как цепной пёс, глаза застило… А с какой вот стати? Из-за этой дуры Жанетки, пропади она пропадом?! Ефим сжал кулаки, хрипло, со стоном выматерился.

И на кой леший было пугать народ, разносить барак… и главное – печь ломать?! А если бы не промазал? Если бы и впрямь кулаком не по печи пришлось, а… Ефим передёрнул плечами, сглотнул. Остановившись, закрыл глаза, медленно перекрестился.

И куда бы вот он тогда без Антипки? И как жил бы дальше? И как самого себя терпел бы? «Тьфу, уберёг Господь дурня… Опять уберёг…» – пробормотал Ефим. Голова горела. Остановившись у самого забора, он сгрёб в пригоршни снег и долго тёр ледяным крошевом лицо. Понемногу это помогло. Ефим перевёл дух, помотал головой. Постоял ещё немного, справляясь с дыханием, и шагнул на обледенелое крыльцо острога.

* * *

— Устя, у меня к тебе просьба, – отрывисто сказал Иверзнев, в третий раз ополаскивая окровавленные руки под рукомойником.

Устинья молча повернула к нему осунувшееся от усталости лицо. День выдался тяжёлый: утром на завод прибыл новый полицмейстер на тройке гнедых. Он как раз въезжал на заводскую улицу, когда за околицей вздумалось завыть какому-то оголодалому волку. Гнедые, в отличие от привычных заводских лошадей, перепугались до смерти, вскинулись на дыбы, путая постромки, и – понесли. Напрасно возница силился отчаянным криком и кнутом образумить их. И, как назло, навстречу вышла партия каторжан, отправлявшихся на работу. Тройка врезалась прямо в толпу людей. Над заводом поднялись дикие вопли, восемь человек сволокли в лазарет с перебитыми руками и ногами. Иверзнев со своими помощницами и двумя фельдшерами сбились с ног.

— У меня ещё Антонов не осмотрен… Ногу раздробило просто в осколки, как бы не пришлось отнимать. И что за мода у господина полицейского носиться по заводу на тройках? Кому здесь интересно это фанфаронство?! Одни беды людям… А уже совсем поздно… Не могла бы ты отнести вот это в дом Брагина? Это для его сына, я готовлю каждый вечер.

— Но ведь барин-то на заводе? – робко сказала Устя. – А ну как не допустят меня?

— Скажи, что по распоряжению доктора! Какая разница, кто даст ребёнку лекарство? А я сейчас здесь нужнее. Ступай, ради бога, уже скоро ночь. Настойка в шкафу, бутылка зелёного стекла. Четыре ложки и кусок сахару. – Голос Михаила звучал непривычно резко, он даже не смотрел на Устю, и та почувствовала, что лучше будет не спорить. Тщательно вымыв руки и сняв перепачканный кровью передник, она разыскала в шкафу нужную бутылочку, оделась и вышла из лазарета.