Онлайн книга «Прощаю – отпускаю»
|
— Силина, куда? – лениво окликнул караульный у ворот. — Барчуку лекарство снесть, дядя Астапов, – отозвалась Устя. – Доктор велел. Поведёшь ли? — Давай уж сама, – зевнул солдат. – Да недолго, гляди… Благодарно кивнув, Устинья побежала по протоптанной в снегу тропке. Она была даже рада нечаянному заданию: от запаха крови, истошных криков и бесконечной беготни у неё уже темнело в глазах. А всю минувшую ночь ещё и не удалось, хоть убей, заснуть ни на миг. О драке братьев Силиных ей рассказала всеведущая Катька. — Молотили друг друга как бешеные! Пол-острога разнесли, печь по кирпичикам рассыпалась… И бог знает почему! Ведь братья родные! И чего не поделили – разбей бог, не пойму! – таращила чёрные глаза цыганка. Устинья посмотрела на неё с грустной насмешкой. — Да ладно тебе… «Не пойму»… Мне уж всё конвойные доложили не хужей тебя. Из-за Жанетки дело вышло. Скажешь – нет? Катька, которая надеялась скрыть от подруги причину драки, растерянно умолкла. Помолчав с минуту, неуверенно сказала: — Да, может, брешут служивые-то? В жизни не поверю, что из-за этакой лубнищи[7] такие мужики сцепятся! Кабы хоть из-за тебя… Устинья только отмахнулась. Глаза её были сухи, но губы – сжаты до белизны, а руки, скатывающие на столе бинты, чуть заметно дрожали. Катька сердито посмотрела на неё – и решилась: — Да был он тут ночью, был – Ефимка твой! Михайла Николаич ему руку вправлял! Живой и целый! А Антипка и вовсе не пришёл – стало быть, ещё целее! Так что тебя и будить не стали… — Да пошто ж не растолкали, господи?!. – всплеснула руками Устя. И умолкла, закрыв лицо руками. Катька беспомощно смотрела на то, как сквозь пальцы подруги текут слёзы. Она уже открыла было рот, готовясь уговаривать и утешать, но Устинья вдруг успокоилась сама. Быстро, с сердцем, вытерла глаза, вправила в косу выбившуюся пепельную прядь. Не глядя на цыганку, глухо сказала: — А может, и хорошо, что спала… Глаза бы мои его не видели. С Жанеткой той вместе. Вон уж до чего дошло: с братом родным из-за гулящей девки сражается! — Устька, Устька, ты подожди серчать-то… – Катька почуяла, что всё опять уходит куда-то не туда. – Я ж его рожу-то, Ефимкину, видала вчера! Как бог свят, прощенья у тебя просить шёл… — Не бреши. Он и слов-то таких не знает, – отмахнулась Устинья. Встала и решительно начала собирать бинты. – Ладно, Катерина. Будет об этом. Работа-то стоит, а мы языками метём. Ещё Михайла Николаевич рассердится! Катерине оставалось только вздохнуть и послушаться. «А весной уже пахнет здорово!» – подумала Устинья, поднимаясь на высокое крыльцо и запрокидывая голову. В тёмно-голубом небе над заводом поблёскивали первые робкие звёзды. Вокруг ещё стояли огромные, выше роста, сугробы, с крыш свешивались многоярусные грозди сосулек, но пахло уже по-другому: островато, свежо. Работа на заводе была давно кончена. Машинально Устинья повернулась к мужскому острогу: чёрная длинная крыша была хорошо видна с крыльца. И тут же, словно рассердившись на себя, отвернулась. «Что ж я извожусь-то? Чего мучаюсь? Нешто я виновата? Ну, как без меня лазарету-то? Вот нынче не было б меня – что бы Михайла Николаич один делал? А кто из мышьей травки настой варил? А кто бы мазь на таволге готовил? А кто бы Семёнова держал да уговаривал, когда ему перелом правили да лубки клали? Нет, нельзя мне уходить, никак нельзя… Ведь людям польза и облегченье, нешто можно таковым бросаться? – в который уже раз мучительно размышляла Устинья – словно муж стоял напротив и мог слышать её оправдания. – А Ефим не смыслит ничего, понимать не хочет… Брата и того не слушает, а кто его, кроме Антипа, вразумит? Ох, беда, и что поделать-то? Сходить, что ли, к нему, ещё раз, усовестить?» Но при воспоминании о том, как она бегала к мужскому острогу, а Ефим так и не вышел к ней, Устинья вновь почувствовала жгучую обиду. «Будто я гулящая какая! Как Жанетка эта его! Будто виноватая чем! Не могу я этак на людях срамиться, не могу, и всё! Ох, да что же делать мне с тобой, Ефим Прокопьич, что?..» |