Онлайн книга «Прощаю – отпускаю»
|
— Ты как это, милая, Алёшеньку-то усыпила? – шёпотом спросила она, глядя на то, как Устя торопливо накидывает кожух и обматывает голову платком. – Кажин день мучится дитё, почти до света без сна крутится! Может, лекарствие какое новое Михайла Николаич сотворил? — Прости, Степанида Захаровна… Поспешать мне надо, – не ответив, Устинья бросилась за порог. Захаровна выскочила было следом, но серый платок гостьи уже мелькал в конце расчищенной от снега тропинки. Кухарке оставалось только покачать головой и вернуться в дом. Когда Устя ворвалась в лазарет, была уже почти полночь. Все спали, только в «приёмной» молчаливая от усталости Катька домывала полы. Устинья, едва успев сбросить промёрзшие коты, вихрем промчалась мимо неё. Цыганка удивлённо выпрямилась. — Дэвлалэ… Нешто Ефимка опять выкинул чего?.. – пробормотала она, глядя вслед подруге. Но та, хлопнув дверью, скрылась в «операционной». Там было пусто, тихо. Серый от недосыпа Иверзнев убирал в деревянный ящик инструменты. Увидев Устинью, он устало улыбнулся: — Устя? Отчего так долго, я уж Астапова посылал! Сказали – у молодого барина сидишь… Что ты там делала столько времени? Да ты бежала, что ли, всю дорогу, зачем?! — Сказку сказывала. – Устинья, ухватившись за дверной косяк, с трудом переводила дыхание. – Михайла Николаич… Разговор у меня к вам… — Прости, но о том, чтобы ты ушла из лазарета, и слышать не хочу! – отворачиваясь, отрывисто сказал Михаил. – Мне, не поверишь, уже по ночам снится твой уход, а без тебя тут просто… — Не то. – Устинья через силу улыбнулась. – Михайла Николаич, вы меня простите уж, что я, дура неучёная, рот тут распахиваю, но… — Садись. – Михаил, не сводя взгляда с разрумянившегося от мороза и бега Устиного лица, ногой подвинул ей табурет. – И распахивай рот хоть до утра, я слушаю тебя. Через десять минут Иверзнев ходил взад и вперёд вдоль стены с незажжённой папиросой во рту, а Устинья, вся подавшись к нему, быстро говорила: — …и такое сомненье меня взяло! Как это зимою сердце болит – а летом дитё как сумасшедшее верхами носится с черкесом и в реку с обрыва сигает?! Не бывает так! Сердце – это ж не кости, которы к погоде ноют! Оно аль болит, аль здоровое, по-другому никак! Стала я его спрашивать, чем он летом кормится. Барчук мне всё как есть рассказал… А уж как про укроп помянул, так я и уверилась почти! — В чём уверилась, Устя? – тихо спросил Михаил, не сводя с неё взгляда. «Боже мой… Как же она хороша, когда вот так увлечена чем-то! Как чудно меняют цвет её глаза!» – против воли думал он, глядя на бьющие отчаянной синевой, ставшие огромными глаза молодой женщины, на горящие румянцем щёки, на пепельную прядь волос, то и дело падающую на высокий чистый лоб… — Да вот, изволите видеть, у нас в Рассохине целая семья таких была! – торопилась Устинья. – Прохоровы! Большая, четверо сыновей, да дочери, да снохи с зятьями… И вся округа дивилась! Как лето, так сильнее их в поле нет, как волы пашут… А зимою – так за дровами в лес зятья с невестками едут! А сами Прохоровы на печи лежат, охают – ни руки, ни ноги не поднять! А огород у них сплошь укропом да петрухой засеян был! Ели её, как коровы, без продыху, говорили – нутро требует! Вся деревня смеялась! И вот бабка моя первой дозналась! Коли, говорит, это у них семейное, стало быть, чего-то в нутре им недостаёт! А это «что-то» как раз в укропе-то и есть! Ну, вот, как, к примеру, бабам брюхатым то глины невесть с чего хочется пожевать, то гвоздя железного пососать, то клюквы подай мочёной прямо среди ночи… И вот бабка тем Прохоровым – и матке с тятькой, и сыновьям, и дочерям – стала заместо укропа зимой стебли овса давать! Прорастит их на окне и эту зелень-то даёт! И ещё много чего пробовала, но лучше всего орехи лесные были и эта самая овсовая зелень. И, вот вам крест – в первую же зиму вся семья поднялась! |