Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 97 – Татьяна Милях

«Здесь и полежишь, тятенькин оберег», — подумала она.

Тонкие пальцы ловко протолкнули брошь за зеркало, и, брякнув металлом о дерево, «орлец» скрылся в темноте. Дарёна погладила раму и взглянула на своё отражение. На неё смотрела деревенская девчонка в платке, и Дарёна, улыбнувшись ей, подмигнула: «Так-то лучше будет».

Ещё раз оглядев пустую комнату, Дарёна поняла, что тишина и безделье пугают её больше, чем ярмарочная сутолока, и выскользнула в коридор: «Пойду спрошу, может, подсобить кому надо?» — подумала она и, повернув в сторону поварни, нос к носу столкнулась с Арсеньевым.

— А, Дарья Михайловна! — увидев девочку, он остановился и одобрительно крякнул. — В этом наряде тебя и впрямь не узнать. Совсем другая особа!

— Неправда ваша, Егор Захарович, — лукаво улыбнувшись, ответила Дарёна. — Вы меня и в мужском рванье с первого взгляда признали.

— И то верно, глаз меня редко подводит, — Арсеньев довольно усмехнулся. — Раз уж ты тут, загляни к Агафье. Пусть принесёт мне в кабинет чего-нибудь перекусить, да поживее. Дела не ждут.

Дарёна кинулась на кухню и, передав наказ поварихе, сама вызвалась отнести еду. Агафья, занятая готовкой, лишь кивнула, обрадованная лишним рукам, и вскоре Дарёна уже шла обратно, стараясь не звенеть посудой. На подносе, накрытом белоснежной салфеткой, красовались холодная буженина, краюха свежего хлеба и запотевший графин с квасом, и девочка вдруг поняла, что впервые за долгое время ей больше не хочется бежать и прятаться.

Дарёна подошла к кабинету и через приоткрытую дверь услышала голос Крашевского. Сердце её вздрогнуло, а рука так и не решилась постучать.

— Так что, Егор Захарович, розыск наш по ассигнациям в мёртвый тупик зашёл, — говорил Фёдор Сергеевич. — Голландец-то наш теперь на дне, а потому рассказать ничего не может. Кстати, что слышно в Москве? Никаких утопленников не выловили? — в его голосе послышалась озабоченность.

— Нет, Фёдор, пока всё тихо, — отозвался Арсеньев. Дарёна замерла у косяка, стараясь не звякнуть посудой на подносе. — Скоро лёд на реке встанет, и наш Дирк, глядишь, только по весне объявится, когда его до самой Коломны донесёт. Хоть за это волноваться не приходится, — он вздохнул.

— Пожалуй, надо в церковь сходить, свечку за упокой поставить, — глухо проговорил Фёдор. — Хоть и иноверец, а всё ж душа божия...

— Нашёл о ком кручиниться! — Арсеньев, судя по звуку, ударил ладонью по столу. — Ты, считай, две жизни спас: свою да Михаила. Адриан Дирк, известный в европах бретёр[1]*, оттого и в Россию подался, что там ему уже петля светила. Будь он хоть на малую долю трезвее, то тебя в два счёта на шпагу нанизал, а потом и возницу твоего как свидетеля прикончил. Вот так-то! А по мне, пусть лучше по нему в реке рыбы поминки справляют, чем мне о твоей душе в церкви воздыхать. Так что собаке — собачья смерть. Жаль только, что розыск с фальшивками теперь в глухой тупик зашёл.

Понимая, что дальше прятаться непристойно, Дарёна, наконец, решилась постучать.

— Вот, откушайте, — перешагнув порог, она аккуратно поставила поднос на край стола, стараясь не мешать господам.

Крашевский поблагодарил её коротким кивком и, не обращая внимания на угощения, проговорил:

— Не совсем в тупик, Егор Захарович. Наша Графиня принесла нам зацепку. Думаю, нам стоит проверить Пушнова с двойным пристрастием.