Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 95 – Татьяна Милях

Здесь, устроившись за общим столом, она познакомилась и с остальными домочадцами. Людей в особняке работало не так много. Кроме Михаила и дворника Егора, в доме служили худощавый дядька Семён и его сын Макар — плечистый детина лет двадцати. Возле огромного очага колдовала повариха Агафья Васильевна — женщина пышная и, судя по выразительным глазам, добрая, а на край скамьи присела горничная Прасковья, та самая, что привела сюда Дарёну. Лишь на миг в поварню заглянула дама со строгим, будто вырезанным из белой кости лицом и, окинув стол коротким взглядом, сухо кивнула и скрылась, шурша накрахмаленными юбками.

— Это наша экономка — миссис Грей, — пояснила Прасковья, заметив заинтересованный взгляд Дарёны.

— Англичанка-то с господами за столом сидит, — пояснила Агафья, с грохотом поставив перед Дарёной глубокую миску с кашей.

Уплетая заправленное пахучим маслом варево, Дарёна кожей чувствовала взгляды челяди, посматривавшей на тощего "мальчишку" с ленивым любопытством. Больше всего она боялась вопросов, но выученная суровым хозяином прислуга в душу не лезла, ожидая, что «новый малый» сам заговорит. Дарёна же откровенничать не спешила, зато ушки держала востро. Так она узнала, что дом принадлежит вовсе не Крашевскому, а самому статскому советнику Арсеньеву.

— А господин Крашевский кем ему доводится? — поинтересовалась Дарёна, ещё накануне заметив отеческое отношение Арсеньева к молодому сыщику.

— Фёдор-то? — Семён степенно отломил кусок хлеба. — Так крестник Егора Захаровича он. Его высокородие с малых лет его воспитывает, в люди выводит.

— А где же его родители? Неужто и он — сирота?

— Сирота, сирота... — Семён вдруг отвёл глаза и принялся усердно крошить хлеб в тарелку, явно не желая продолжать тему.

Дарёна настаивать не стала, но недосказанность лишь разожгла её интерес к чужим тайнам. «Ничего, Москва — город разговорчивый, всё узнаю», — подумала она, облизывая ложку.

После сытного завтрака Прасковья отвела её в мыльню. Едва переступив порог, Дарёна замерла. Окутанная густым влажным паром, она с наслаждением вдохнула воздух, пропитанный летним березовым листом и мятным взваром.

Сбросив опостылевшие мужские лохмотья, девочка с опаской ступила на гладкие, добела отскобленные доски пола. На Трубной пределом мечтаний была лохань с тепловатой водой, пахнущей псиной и дешёвым щёлоком, здесь же в огромном медном чане плескалась чистейшая горячая вода.

Дарёна зачерпнула ковшом горячую воду и, смешав её с холодной, плеснула на плечи. Чувствуя, как вместе со струями, сбегающими по её худому телу, уходит застарелая ярмарочная пыль, копоть ночлежек и липкий страх последних дней, она закрыла глаза. Натирая кожу жёсткой мочалкой до пунцовых пятен, девочка будто хотела соскрести с себя саму память о «Графине»: «Смывайся, грязь... Смывайся, недоля воровская», — шептала она, намыливая голову душистым мылом.

Вместе с грязью уходило и оцепенение. Глядя на свои руки, ставшие белыми и тонкими, она вспомнила, как отец когда-то отмывал их после работы с ювелирной замазкой. Сердце кольнуло: она снова становилась Дарьей, дочерью мастера.

Когда Дарёна вышла в предбанник, распаренная и разрумянившаяся, Прасковья уже ждала её с чистым свертком.

— Вот. Егор Захарович велели переодеться. Ничего другого в доме не нашлось, окромя этого.