Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 94 – Татьяна Милях

В кабинет тут же вошёл слуга, тот самый, что помогал Крашевскому скрывать следы на набережной.

— Чего изволите, ваше благородие?

— Барышню накормить и найти место для ночлега. А завтра, после мыльни, подберём ей комнату поприличнее, — Арсеньев указал на Дарёну.

Михаил удивлённо заморгал, переводя взгляд с обкромсанного, чумазого мальчишки на статского советника, но спрашивать ничего не посмел, а лишь понимающе склонил голову.

Следуя за слугой по коридорам особняка, Дарёна едва сдерживала ликование. Она добилась своего. Впереди была неизвестность, но это была неизвестность вольного человека, у которого наконец-то появилась надежда на будущее.

Дорогие читатели! На этом первая часть романа закончена, но не переживайте, уже в пятницу (1 мая) выйдет продолжение. Теперь у нашей Дарёны начинается совсем другая жизнь и будет она не менее увлекательной. (По крайней мере мне так кажется).

Дарёна открыла глаза и тут же зажмурилась. Непривычно яркое солнце пробивалось сквозь начищенное окно, заливая комнату светом. Вокруг стояла тишина, прерываемая лишь уютным потрескиванием дров в изразцовой печи, а над головой белел чистый потолок, а не прокопчённые доски избы. Дарёна осторожно коснулась ладонью холщовой простыни, и на мгновение ей стало страшно: «Неужто померла?» — пронеслась нелепая мысль. Но за стеной послышались приглушённый стук посуды и бодрый голос Михаила-возницы, отдающего команды на конюшне, и реальность обрушилась на неё словно ушат воды: она в доме Крашевского, и она больше не Графиня, а Дарья Михайловна Золотарёва, за которую поручился сам статский советник.

Откинув шерстяное одеяло, Дарёна присела на мягком тюфяке и, взглянув на грязные босые ноги, торчащие из-под застиранной до серости нижней сорочки, вздохнула. Она ощутила себя чужой в этом чистом мире, точно сорняк, который по ошибке занесли в оранжерею. Неожиданно вспомнив о своём сокровище, девочка потянулась к висящей на шее тесёмке с отцовской брошью, и ей сделалось спокойнее. Она находилась на груди и, греясь о кожу, мерно вздымалась в такт её дыханию. Пока «оберег» отца оставался при ней, Дарёна чувствовала, что не окончательно пропала в огромном городе.

Тут в комнату заглянула улыбчивая женщина средних лет.

— Проснулась, егоза? — незлобиво спросила она, озадачено поглядывая на её неровные вихры. — Давай-ка вставай, умывайся. Агафья уже калачи из печи достала, велено тебя покормить.

Подскочив с лежанки, Дарёна уставилась на медный таз и тяжёлый пузатый кувшин, которые горничная ловко водрузила на табурет. Рядом легли белое льняное полотенце и небольшое блюдце с кусочком розоватого мыла, пахнущего земляникой. Прасковья, стоявшая рядом, не торопилась уходить, и Дарёна вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает жаркая волна смущения. Здесь, в тишине светлой спаленки, под добрым взглядом горничной, собственная мальчишеская нагота показалась ей чем-то непозволительным.

— Ну, чего замерла? — подтолкнула её горничная. — Лей воду, не бойся, тёплая она, с поварни только принесла.

Дарёна осторожно наклонила кувшин. Вода с мягким плеском полилась в таз. Она зачерпнула пригоршню, смывая остатки тяжёлого сна и копоть вчерашнего дня. Мыло дало густую, ароматную пену — такую непривычную после едкого щёлока, которым Дарёна изредка стирала обноски. Умывшись, девочка поспешно, путаясь в штанинах, натянула порты. Мужское платье, которое ещё вчера казалось ей верным спасением и удобным доспехом, теперь кололо кожу и ощущалось чужим, грязным грузом. Стоило ей одеться, как господская служанка повела её на поварню.