Книга Адмирал Империи – 60, страница 2 – Дмитрий Коровников

В третьем секторе транслировались новостные ленты со столичной планеты, и именно этот третий сектор, этот небольшой прямоугольник мерцающего света, заставлял пальцы первого министра непроизвольно впиваться в подлокотники, заставлял скулы каменеть от напряжения, а глаза — сужаться в узкие щёлочки.

«…беспрецедентные сцены на улицах столицы!» — захлёбывалась молодая журналистка, стоявшая на фоне человеческого моря, которое колыхалось за её спиной, как живой организм, как единое существо, состоящее из тысяч тел и голосов. Её лицо раскраснелось от возбуждения, глаза блестели тем особым блеском, который появляется у репортёров, когда они чувствуют что стали свидетелями чего-то, что войдёт в учебники. Её волосы, наверняка тщательно уложенные утром перед выходом из дома, растрепались от ветра и толкотни, выбившиеся пряди липли к вспотевшему лбу, но она этого не замечала, слишком захваченная происходящим и слишком увлечённая своей ролью глашатая истории.

Камера парящего дрона демонстрировал людской поток, который толкал, давил, грозил в любой момент опрокинуть и затоптать отчаянную девушку.

— «Тысячи горожан вышли на улицы, чтобы приветствовать приближение флота императора! Посмотрите на эти лица, на эту радость, на этот неподдельный энтузиазм! Столица не видела ничего подобного со времён…»

Камера послушно повернулась, демонстрируя толпу во всей её пугающей массе. Люди всех возрастов — от седовласых стариков, которые помнили ещё времена восшествия на престол императора Константина, до подростков в форменных курточках столичных лицеев, для которых вся эта война была захватывающим приключением, а не трагедией — заполняли улицу от стены до стены, от витрин магазинов до фасадов жилых домов. Они размахивали флагами — не официальными правительственными штандартами, отпечатанными на фабриках по государственному заказу, а самодельными, с криво нарисованным императорским гербом.

Некоторые держали портреты — и Птолемей с отвращением, с физическим отвращением, от которого скрутило желудок, узнал детское лицо восьмилетнего мальчишки, которого эти идиоты, эти безмозглые бараны считали своим государем. Светловолосый ребёнок с серьёзными глазами, с чуть оттопыренными ушами и ямочками на щеках — ребёнок, которому место было в школе, за партой с учебниками, а не на троне величайшей Империи человечества.

Скандирование толпы пробивалось сквозь гул, сквозь шум ветра в микрофоне, сквозь все помехи — настойчивое, ритмичное, похожее на биение огромного сердца:

«Да здравствует император! Долой узурпатора! Да здравствует Иван! Смерть Граусу!»

Смерть.

Они желали ему смерти — открыто, на камеры, не стесняясь и не скрываясь, выкрикивая это слово с такой радостью, с таким упоением, словно оно было не проклятием, а благословением. Словно он, Птолемей Граус, был не главой государства, не человеком, который до этого годами тащил на себе эту неблагодарную ношу по управлению ста тридцатью звездными системами, а каким-то преступником, каким-то чудовищем, заслуживающим не просто отставки — а казни.

Птолемей почувствовал, как жар гнева поднимается от груди к горлу, как кровь приливает к лицу, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Он заставил себя сделать глубокий вдох, наполняя лёгкие стерильным воздухом бункера, задержал его на три секунды — старый приём для контроля эмоций. Медленно выдохнул через сжатые зубы, чувствуя, как горячий воздух выходит из груди, унося с собой часть гнева, часть боли.