Книга Адмирал Империи – 60, страница 8 – Дмитрий Коровников

Дверь открылась, и вошёл Кучерявенко с подносом. Бутылка тёмного стекла с потёртой этикеткой — деметрийское вино, судя по характерному оттенку стекла. Бокал из толстого стекла, не хрусталь, конечно, откуда хрусталю взяться в военном бункере. Небольшой графин с водой. На тарелке — нарезанный сыр, копчёное мясо и свежий хлеб.

— Деметрийское, господин первый министр, — произнёс секретарь, ставя поднос на стол. — К сожалению, не лучший год — двести седьмой, — но это всё, что нашлось в запасах офицерской столовой.

— Сойдёт.

Птолемей взял бутылку, повертел в руках, разглядывая этикетку. Впрочем, сейчас ему было всё равно. Сейчас ему нужно было просто выпить, снять напряжение, почувствовать себя хоть немного человеком.

Он налил вина — густого, тёмно-рубинового, с ароматом спелых ягод и чего-то древесного, дубовых бочек, в которых оно выдерживалось, — и добавил воды из графина. Разбавленное, как он любил. Чистое деметрийское было слишком крепким, слишком терпким, слишком настойчивым; вода смягчала вкус и делала его более цивилизованным.

Первый глоток согрел горло и грудь приятным теплом, которое растеклось по телу, как масло по воде. Второй глоток принёс расслабление — напряжение, сковывавшее плечи и шею последние часы, начало понемногу отступать, словно лёд, тающий под весенним солнцем. Третий глоток позволил дышать свободнее, думать яснее, чувствовать себя почти в безопасности.

— Кучерявенко, — обратился Птолемей к секретарю, который замер у двери в ожидании дальнейших распоряжений, — как давно вы на государственной службе?

Молодой чиновник — аккуратно причёсанные тёмные волосы, внимательные глаза за стёклами модных очков, безупречный костюм, который даже после стольких часов бодрствования выглядел так, словно его только что отгладили, — опешил от неожиданного вопроса. Птолемей редко интересовался личными делами подчинённых. Точнее — никогда не интересовался. Они были для него инструментами, функциями, ролями, но не людьми.

— Три года, господин первый министр. — Голос Кучерявенко звучал осторожно, словно он ступал по минному полю. — Сначала в канцелярии министерства финансов, младшим референтом. Затем перевёлся в аппарат правительства…

— Три года, — перебил Птолемей, не дослушав послужной список, который его не интересовал. — И за это время ты видел, как работает государственная машина изнутри. Видел, сколько усилий требуется, чтобы поддерживать порядок. Сколько решений нужно принимать каждый день. Сколько проблем — решать. Сколько людей — направлять, контролировать, заставлять делать то, что нужно.

— Да, господин первый министр.

— И что ты об этом думаешь?

Кучерявенко растерялся — растерянность отразилась на его лице так ясно, словно он забыл, как её скрывать. Его глаза забегали — влево, вправо, к потолку, к полу, куда угодно, только не на лицо первого министра.

— Я… — он прочистил горло, пытаясь выиграть время. — Это большая честь — служить Империи, господин первый министр. Быть частью механизма, который…

— Я не спрашиваю о чести, — перебил его, Птолемей, делая ещё один глоток вина. — Я спрашиваю, что ты думаешь. Лично ты. О людях. О тех, ради кого мы работаем. Ради кого я работаю.

Кучерявенко стоял неподвижно, и было видно, как лихорадочно работает его мозг, пытаясь найти правильный ответ, который угодит начальнику и при этом не создаст проблем. Это была игра, которую чиновники учились играть с первого дня службы: угадай, чего хочет босс, и дай ему это. Скажи то, что он хочет услышать. Не имей собственного мнения — или, по крайней мере, никогда его не показывай.