Книга Запретная любовь, страница 136 – Халит Зия Ушаклыгиль

Нихаль ещё кое-что заметила. Бихтер не говорила об этой шутке, если не была вынуждена. Сначала Нихаль относила это к себе, но потом сделала вывод, что Бихтер была не довольна этим браком. Шутка становилась важной для Нихаль. Не считая уместным мешать тому, что мучило Бихтер, она негласно позволяла всем говорить об этом, иногда даже тайно поощряла.

В один из дней приехали Шакире Ханым и Джемиле. Они приезжали очень редко и всего на одну ночь. На этот раз они привезли важную новость: Джемиле стала невестой, о браке договорились, будет свадьба. К ней посватался сын литейщика, хороший, как говорили, парень, работал в мастерской отца, у которого был дом в Сулеймание. Эти подробности в устах Шакире Ханым были основой длинных историй. Пока Нихаль радостно обнимала Джемиле и целовала её в щёки, Несрин сообщила им о том, что произошло в особняке:

— Вы не знаете, — сказала она. — У нас тоже свадьба.

Шакире Ханым всё рассказали. Об этом больше не говорили как о шутке. Нихаль говорила с Джемиле и разрешила им посплетничать, словно ничего не слышала. Она лишь обратила внимание, как один раз Шакире Ханым краем глаза указала на что-то Шайесте и Несрин и сказала «И?» Казалось, что в этом ничего не выражавшем вопросе крылся глубокий смысл. Нихаль отложила вопрос на неделю. Она надеялась, что в течение этого времени столкнётся с тем, что объяснит его смысл. Нихаль не смогла узнать ничего, что увеличило бы важность этого вопроса после их отъезда, но в воображении она видела, как Шакире Ханым краем глаза указывала на кого-то и говорила «И?» (и неведомо как находила в этом связь с недовольством Бихтер).

Услышав про идею поехать на остров, Нихаль пошла к себе в комнату. Она собиралась закончить письмо мадемуазель Де Куртон. Нихаль получила от неё три длинных письма и в ответ написала чуть ли не небольшую книгу. Она подробно, в мельчайших деталях рассказала обо всём гувернантке. Но пока она не смогла упомянуть только об одном: о Бехлюле… Больше всего она хотела рассказать об этом, но, когда была готова поддаться этому желанию, чей-то голос говорил ей: «Остерегайся Бехлюля!» Сегодня она приложила к письму ещё один лист, чтобы рассказывать о поездке на остров, и написала: «Я возьму с собой только Бешира!» Потом её перо вдруг перескочило на другую тему и она добавила:

— Слушайте, ещё немного и я бы не рассказала Вам о Бешире. Бешир болен… Никто кроме меня этого не видит. Когда я говорю о его болезни, все, включая его, смеются, но поверьте мне: Бешир болен! Как мне это описать? У него такая вялая походка, такой потухший взгляд, такая блёклая, как потускневший лак, кожа, такая горькая, будто что-то рвётся, улыбка, что иногда мне хочется плакать из-за моего Бешира.

Нихаль не ошибалась, Бешир был болен. За прошедшие годы что-то плохое как будто уменьшало, постоянно утончало и делало похожим на сломанную игрушку этого худого, изящного, маленького эфиопа со свисавшими с казалось оторванных суставов руками, шаркавшими при подъёме по лестнице слабыми ногами и сдавленным грузом постоянной усталости телом. Случалось, что он забывался, когда приходил что-то сказать или слушал распоряжение и ему нужно было приложить усилия, чтобы встряхнуться и прийти в себя. Когда Нихаль спрашивала: «Что с тобой, Бешир?» — он открывал тонкие губы и с неведомо насколько горькой улыбкой, показывавшей белые, блестящие, ровные зубы, говорил: «Ничего!», и это «ничего», кажется, лучше любого языка объясняло и хорошо выражало печаль непонятой души, с которой даже сам он не мог справиться, эту неизвестную загадку. Тёмные страдания его души, которые навечно останутся неизвестными, состояли из такого горестного и мучительного «ничего», что это слово, тайным криком страдания стонущее в его улыбке, словно умирающей от яда, всё сказало и всё объяснило.