Книга Запретная любовь, страница 133 – Халит Зия Ушаклыгиль

Нихаль говорила так мило и по-детски жалобно, что её шутливый голос немного дрожал. Бехлюль смотрел на неё рассеянным взглядом. Уже некоторое время он испытывал невольную рассеянность рядом с ней. Он замечал в ней то, чего раньше не видел, а если и видел, то не обращал внимания. Нихаль не была красивой. В ней была неправильная и странная приятность, привлекавшая взор, которая была лучше красоты… Её тело и лицо были образованы из чего-то тонкого; по странному и шутливому совпадению даже от её имени исходило тонкое изящество высокого роста. Хрупкость в сочетании с неопределённостью цвета светлых волос, казавшихся пыльными, голубых глаз, то светлевших, то темневших от беспокойства, бледной кожи с едва заметными розовыми волнами делали Нихаль похожей на маленькое лицо, нарисованное остатками краски, случайно забытыми на кисти художника. Детскость из тонкой, защитной оболочки этого телесного существа передалась и душе Нихаль. Пятнадцатилетняя юная Нихаль, которая сегодня оставалась для всех ребёнком, завтра в звании женщины, жены, матери была обречена снова оставаться ребёнком. Бехлюль был самым близким свидетелем этого. Нихаль перенесла длительный период депрессии с детским протестом против страданий и мучений, оставивших след в её душе. Нихаль, которая, сцепив руки в характерной для неё детской манере, говорила, что теперь шутка про брак досаждала ей, всё ещё была ребёнком, но, может быть, за её ребячествами периода страданий, скрывавших глубокую душевную муку, было скрыто пока неведомое, новое состояние души, причинявшее ей боль. Когда Бехлюль спрашивал себя об этом, пьянящий ветер поэзии будто вселял новую жизнь в цветы любви, сгнившие в его сердце. Возможность впервые пробудить дрожь в чистой душе молодой девушки, зажечь искру поэзии и грёз в её прозрачных мечтах открывала такой чистый и сверкающий горизонт новой жизни для его сердца, уставшего от всевозможных любовных желаний, что побеждённый на минуту Бехлюль сказал Нихаль:

— Почему это тебя раздражает? Что-то мешает серьёзно относиться к этой шутке?

Этот вопрос прозвучал настолько естественно и искренне, что Нихаль пристально посмотрела на него большими глазами, как будто вдруг испугалась. Затем сказала в ответ на первую часть вопроса Бехлюля:

— Знаете, почему меня это раздражает? Попробую Вам объяснить. Но, смотрите, это немного запутано, я тоже не очень хорошо понимаю… Когда я вместе со всеми смеюсь этой шутке, то вдруг чувствую желание обидеться, превратить шутку в ссору. Тогда я заставляю себя не отвечать грубо отцу, Фирдевс Ханым. Подождите, я скажу ещё кое-что. Я же ничего не стесняюсь Вам рассказывать, верно? Вы это прекрасно знаете. Вы не поверите, я сейчас стесняюсь Вам это рассказывать. Я теперь Вас всё время стесняюсь. Видите? Мы решили стать друзьями, но это будет невозможно после появления этой шутки. Не обидетесь, если я ещё кое в чём Вам признаюсь. Сейчас я хочу, насколько возможно, закрыться в себе и держаться подальше от Вас и вообще ото всех, кто причастен к этой шутке. В доме все, кроме Бешира, говорят об этом при каждом удобном случае… О, если бы Вы знали, сейчас я люблю его больше всех. Понимаете, Бехлюль Бей? Я хочу сказать, что если и Вы не будете упоминать об этой шутке, я снова начну Вас любить.