Книга Перемена, страница 42 – Лейла Элораби Салем

— Господи, спаси и сохрани, — перекрестилась Елизавета Андреевна, словно страх ночных видений Залесской передался и ей.

— Но и это ещё не всё, — сказала Залесская, облокотясь одной рукой на подлокотник стула, — подчас ночами, когда всё затихает и погружается в глубокий сон, краем уха я слышу чьи-то медленные, тихие шаги возле моей кровати, словно некто хочет меня разбудить, но не осмеливается. Открываю глаза — никого нет, сплошная пустота; укладываюсь почивать — опять этот робкий шаг. Я не раз бывала в церкви, просила служить поминовение по усопшему, проходило время спокойных ночей, а за ним снова и снова шли дурные сны и шаги по почивальне.

— А разве никто из святых отцов не говорил вам, что делать?

— Однажды мы с мужем — перед поездкой в Вену отправились по святым местам в дальние обители. Простаивали службы, одаривали приходы и просящих милостыней, держали посты, жили в лишениях. И вот, прибыли мы в один бедный, отдалённый монастырь, что под Киевом, там старцы свои души спасают от земных грехов и земных сует. Я испросила позволения говорить с одним из них, меня провели с тесную, холодную келью с низким сводчатым потолком, а там старец как увидел меня, оглядел меня грозным взглядом, будто грехи мои читая, и проговорил: "Отчего не похороните его по-христиански? Отчего душе его не дадите покой?" Я как окаменелая стояла посреди кельи, язык мой прирос к нёбу, а сердце в пятки ушло; больше святой отец ничего не сказал, а я поняла, что покуда не найдётся тело брата моего, не видать мне покоя.

Рассказ Варвары Павловны оставил отпечаток следа в душе Елизаветы Андреевны. Холодными ночами, укладываясь спать, она нет и нет, да вспомнит краткими обрывками услышанное, а иной раз, погружаясь в дремоту, гадала: почивает ли сейчас Залесская мирным сном или же и здесь её донимают кошмары о неупокоенной душе её младшего брата?

После новогодних празднеств, после весёлых дней, проведённых на балах и знатных вечерах в окружении сильных мира сего — тех, кто решает судьбы живущих за чашкой кофе, Елизавета Андреевна, наконец, смогла отдохнуть ото всех трудов, возложенных на неё как на супругу посла. Днём она получала корреспонденцию, отвечала на десятки писем, а какие оставляла без ответа. Два письма пришло из дома — одно написанное рукой Калугиной Марии Николаевны, другое — от доброжелательной кумушки Марфы Ивановны. Обе женщины описывали жизни Ванечки и Катеньки, рассказывали, что те едят на завтрак, обед и ужин, как проходит их день, какие книги они уже прочитали, а какие только читают. Елизавета Андреевна с умилением вчитывалась в каждую строку, каждое слово, перед её мысленным взором предстали образы сына и дочери, и она улыбнулась этому видению, как если бы дети предстали перед ней из плоти и крови. Тоска по дому вновь с новой силой стиснула её сердце в свои тиски, на глазах выступили слёзы, но она силой воли, коей обладала сполна, сдержала рыдания, ибо не приличествовало ей показываться на людях с покрасневшим, заплаканным лицом.

Когда нечего было делать в отеле, Вишевская гуляла по городу в сопровождении одной лишь Варвары Павловны в нанятом экипаже. Зимний город, не смотря на многообразие, удручал её состояние, она не привыкла жить вот так — томясь на одном месте. Чаще всего она с Залесской ходили по ювелирным лавкам или модным домам, покупали каждая себе украшения, наряды. Иногда часами просиживали в небольших уютных кофейнях, где так приятно пахло свежим кофе и испечёнными гренками, а за окном проносились экипажи, семенили туда-сюда случайные прохожие.