Книга Перемена, страница 39 – Лейла Элораби Салем

— А чем наша Россия хуже Великобритании? — еле сдерживая гнев, поинтересовался Вишевский и хотел было добавить ещё к вопросу, как к ним приблизилась Елизавета Андреевна, от неё исходил лёгкий аромат духов и свежесть накрахмаленных кружев на лифе платья.

Господа при виде дамы тут же прекратили всякие политические споры и оба: барон и посол с долей восхищения окинули взорами её стан.

— Господа, прошу представить вам мою супругу Елизавету Андреевну, — сказал Михаил Григорьевич, встав рядом с женой и в душе чувствуя за неё гордость.

Барон фон Бейер взял маленькую ручку Вишевской и, коснувшись её губами, проговорил:

— Моё почтение к вам, мадам. Всегда приятно пообщаться с такой прелестной дамой как вы.

— Я весьма польщена, сударь, — ответила на немецком Вишевская, чуть присев в реверансе.

А Вишевский преобразился, даже казался выше ростом. Только теперь он осознал, что не зря взял Елизавету Андреевну с собой в дальнюю поездку: каждый, кто видел её, восхищался её красотой, становясь невольно более кротким, податливым и мягким. На этом вечере все гости только и перешептывались за спиной, когда чета Вишевских проходила мимо.

Покинув барона, Михаил Григорьевич познакомил жену с ещё одной парой из России — а именно с Варварой Павловной Залесской, урождённой Тасловой. Это была невысокая, чуть полноватая дама лет пятидесяти, но из-за своей привычки густо пудриться и носить наряды с большим количеством воланов и рюш выглядела несколько старше своего возраста. Вишевский представил Елизавету Андреевну с этой чуть жеманной, но лёгкой на разговоры и всяческие беседы дамой, ушёл в другой конец зала, предоставив женщинам вдоволь пообщаться меж собой.

Варвара Павловна оказалась особой довольна-таки душной. Во время беседы она всё время обмахивалась веером, не смотря на некоторую прохладу в зале. Не привыкшая долго оставаться в тени где бы то ни было, Залесская наклонилась к уху Елизаветы Андреевны, проговорила на русском языке, не желая, чтобы кто-либо ненароком подслушал их разговор:

— Ненавижу в зимнюю пору бывать на чужбине, кажется, будто весь мир погрузился в спячку. Эти иностранцы не переносят холода, оттого улицы их городов буквально пустеют в это время.

— И долго вы живёте в Вене? — равнодушно спросила Вишевская, с отсутствующим видом окидывая гостей.

— Вот уж полгода как. Знали бы, сколько сил мне приходится прикладывать, чтобы не заплакать от скуки. Как говорится: чужое есть чужое, а своя рубашка ближе к телу. Всякий раз, возвращаясь обратно в Россию, я плачу от счастья, готовая расцеловать всякого, кто попадается на пути. Но нынешняя поездка растянется на долгие месяцы — ведь взгляните, что творится в мире: османов били-били да не добили.

— Супруг мой говорит то же самое.

Варвара Павловна искоса посмотрела на собеседницу, несколько с хитринкой прищурившись, собираясь с мыслями, затем спросила:

— А вы впервые заграницей, Елизавета Андреевна?

— Да, это моя первая поездка на чужбину.

— И вы сильно скучаете по дому?

— Не то, чтобы скучаю — ибо в Вене я совсем недолго, но подчас на меня нахлынывает тоска, стоит только мне остаться в одиночестве. Вы и сами понимаете: там, в России, есть всё: дом, родные, друзья, а здесь нет никого.

— У вас есть дети?

— Да, сын и дочь, они ещё маленькие. Отправляясь, мы оставили их на попечение бабушек и тётушек, благо, родственников у нас много.