Книга Сказания о ёкаях, страница 196 – Анастасия Гор

— Да, – кивнула юки-онна, неотрывно глядя на ребёнка, что не переставал вопить.

— Он ваш?

— Нет.

— Вы его похитили? – Юки-онна до этого всегда отвечала на её вопросы, но теперь же промолчала. Кёко снова сжала меч в руке. – Что вы собираетесь с ним сделать? – Снова нет ответа. – Куда несёте? В храм? Вы же не собираетесь…

«Нуж-жно его найти. Притащ-щить обратно! Без-з него нельзя последнее жертвоприношение проводить».

«Кишки, кишки! Хочу кишки сейчас! Чем юнее, тем лучше!»

— Глупое дитя, – повторила юки-онна, и на сей раз Кёко не знала наверняка, кому из них. – Отстань и иди своей дорогой.

А вот последнее уже точно предназначалось Кёко. Она протянула руки, чтобы ребёнка коснуться, ухватить и вырвать – спасти, потому что от юки-онны, мороза во плоти, так или иначе нужно было спасать, – но та лишь повела плечом, и снег набросился, ударил, будто восстал и ожил какой-то древний снежный зверь. Кёко буквально почувствовала, как её кусают и рвут на части, невольно взвизгнула и покатилась кубарем. Затем её швырнули через несколько кэнов и закопали в снег.

Когда Кёко, несмотря на боль, встала и нашла посиневшими руками меч в сугробе, детский плач уже затих. Не было ни ребёнка, его издающего, которого тщетно укачивала бледная рука, ни самой юки-онны в чужом красно-золотом поясе. Кёко снова осталась одна.

«Это ёкаи. У них совершенно другое понимание добра и зла, – сказал ей Странник тогда же, когда объяснял, почему не стоит заглядывать к ним «на чаёк» и какое чудо должно произойти, чтобы разные ёкаи смогли ужиться на одном просторе. – Не вздумай вмешиваться в их порядки. Не пытайся что-либо менять. Пришёл в деревню – подчинись её правилам»^[106].

Кёко не знала, насколько её попытку отнять у юки-онны младенца, которого та собиралась принести в жертву друзьям или чему-то ещё более страшному, можно считать нарушением правил. Впрочем, если Кёко и жалела о чём-то, то лишь о том, что у неё так ничего и не получилось. Она вернулась в хижину-гнездо уже затемно, только после того, как добежала до храма, проверила его, пустой, и ещё несколько часов блуждала рядом, надеясь снова услышать плач.

Окоченевшие пальцы не слушались, когда Кёко держала ими чашку с рисом, а палочки так и вовсе попадали мимо рта. В конце концов она начала безобразно есть руками, спрятавшись за ширмой, чтобы никто не видел её позора. Сам Кира ещё не вернулся с патруля, который обычно проводил трижды в день. Мио же по-прежнему сторожила короб с несвойственной ей преданностью – возможно, потому что ей разрешили спать, разлёгшись на его крышке и свесив задние лапки. С Соей по-прежнему было ничего не понятно: снова где-то, да не здесь; снова чем-то занят, да, судя по отсутствию результатов, всё не тем.

Впрочем, Кёко сейчас не горела желанием разговаривать с ним. Если с кем-то ей и нужно было обсудить случившееся в лесу и свои подозрения, то это с Кирой. Дожидаясь его на футоне, Кёко втирала оставшуюся от мудзина травянисто-зелёную мазь в обмороженные участки кожи – красные, шершавые укусы мороза на руках до самых локтей, на икрах, лодыжках, впрямь похожие на следы от животной пасти. Привалившись к сёдзи с баночкой мази на коленях, она не заметила, как уснула.

Разбудил её звук – грюк! – с каким на крышу садится очень большая и когтистая птица. Кёко выпрямилась резко, нечаянно уронив банку, и потёрла затёкшую шею, прежде чем отодвинуть ширму и выбраться через неё наружу, в общий зал.