Онлайн книга «Сказания о ёкаях»
|
На четвёртую ночь, свесившись с перил на крыльце гнезда Киры, под могучими ветвями камфорных деревьев, Кёко услышала вдали какое-то гулянье. Где-то играли на биве, а где-то – пели, причём в совершенно в другой от бивы стороне, но так, что один звук идеально ложился на другой и кружил в мелодии всю деревню. Снова валил чёрный дым от ятаев, еду которых Кёко так и не попробовала (не было времени), а разноцветных бумажных фонарей на ветру качалось столько же, сколько ёкаев распивало под ними саке и играло в какую-то извращённую форму сёги[104], где вместо плашек раскладывали мышиные черепки. Кёко спустилась к ним. Бива с песней тут же смолкли, игра в сёги закончилась, и все куда-то разбежались, побросав свои токкури, полные саке. Кёко цокнула языком раздражённо, не понимая, что происходит с ёкаями в такие моменты – то боятся её, то нет, – и пошла куда глаза глядят, под разноцветными фонарями к лесу. — Всё это время проклятый камень в священной роще закрывал нору, а нора вела к туннелю, который в свой черёд вёл к храму… Вот в чём вопрос: зачем оно нужно? Могла ли Тамамо этими туннелями пользоваться до того, как поменяла облик? Или она использует их до сих пор? Ничего не понятно, даже это. Того и гляди действительно упокоение проводить придётся… Кёко часто вслух говорила. Не с Соей, который был так себе союзник и снова где-то пропадал, и не с Мио, которая осталась короб в хижине сторожить. Кёко с цукумогами болтала, стеклянным мотыльком, сидящим у неё на плече. Розового ивового лепестка в рукаве и то не было – Кёко отправила Аояги тоже ёкаев искать, подходящих под описание, – а вот мотылёк был. Казалось, все вокруг только и делают, что оставляют её, но этот маленький позвякивающий осколок продолжал упорно цепляться за неё и не покидал. — Странно, что Маё сегодня не видно. Кира сказал, она какой-то Юкиши помогает. Может, стоит попробовать надавить на неё?.. Нет, плохая идея. Расплачется. Виноватой буду. Хоть она трижды Тамамо, жестоко так вести себя с сироткой. Всё свободное время Кёко только о расследовании и думала. Не о том, правду ли Мио тогда об упокоении сказала, но о том, как сделать так, чтобы проверять это не пришлось. В конце концов, Кёко обещала Страннику, и она непременно выскажет ему за ложь, как только встретит, но сейчас… — Нет, не знаю! Не понимаю! Ничего не могу без учителя! И громкий плаксивый возглас «А-а-а!», вырвавшийся у Кёко из горла, поднял с деревьев стаю птиц и даже снег сдул со шляпки каменного фонаря – тот закрутился в воздухе и приземлился ей на нос, махровый, мягкий, похожий на лебединый пух. — Снег… – выдохнула Кёко, ловя его в ладонь. Цукумогами, прежде безучастный, накренился вперёд, надломанный краешек крыла тоже почти поймал несколько снежинок. «Не сердитесь, госпожа! Вам мы тоже что-нибудь оставим! Девочку в таком случае и её кожу. Белая, как вы и снег…» — Точно! «И давно это госпожа юки-онна влюблена в сынишку Якумото?» Для той, кого всё детство звали так и корили за мертвенную бледность, будто в том была её вина, до Кёко слишком долго доходило. Однако когда нос стало пощипывать от холода, в ушах раздался тот самый певчий сладкий голос из пещеры – «Она-то? Пф-ф!», – обладать которым, казалось всё это время Кёко, мог совершенно любой ёкай. Именно поэтому ту, что владела им, она даже не искала – не знала, кого высматривать в толпе. Забыла, что первая мысль обычно самая правильная – «Голос прямо как у какой-нибудь великой таю!» – и что подсказки повсюду были разбросаны, лежали на листьях и хрустели под ногами. Теперь даже Кёко лицо припудрили. |