Книга Сказания о ёкаях, страница 194 – Анастасия Гор

Юки-онна – дева снега.

Таких в Идзанами всего несколько проживало, ибо, будь их слишком много, все восемь островов похоронило бы под снегом, а мир знает цену холодам. Кёко всегда считала то детское обзывательство ерундой, совершенно ей неподходящей. Потому что, когда встречаешь настоящую юки-онну, у тебя попросту не остаётся сомнений, что это действительно она. Писаная красавица, безусловно, ибо и снегопад всегда красив – но, как и он, смертельна.

Кёко нашла её прямо у границы на краю деревни, потратив на то последние часы до заката. Когда ветер начал яростно швырять ей в глаза снег, она сразу поняла, что напала на след. И чем ближе подбиралась, тем гуще становилась пурга, а тень, скользящая впереди, – длиннее. Ещё полчаса Кёко следила за ней и присматривалась, держась за рукоять своего меча.

Самой большой сложностью оказалось то, что на снегу юки-онна не оставляет отпечатков ног и легко может в том скрыться. От белого зимнего пейзажа она была почти неотделима: косимаки^[105] с десятью складками из однотонного крепа, почему-то повязанная поверх кимоно, а волосы – идеально прямые, распущенные и длинные, словно до самой поясницы по спине её стекает смола и лишь цветок умэ жалеет, баюкает, нежно-голубой, а не розовый, прихваченный льдом и навеки в нём упокоенный. Единственным ярким пятном был её желто-рубиновый пояс с бронзовыми бубенцами, завязанный на животе самым простым бантом, который она носила как свой собственный, но который ей на самом деле не принадлежал.

Это был пояс Кёко.

— Ты преследуешь меня, кошечка-оммёдзи?

Когда юки-онна наконец-то остановилась и повернула к ней голову, бубенцы на оби знакомо звякнули. Кёко до дрожи пробрал не холод снега, пляшущего вокруг неё, а этот мелодичный звон, причиной которого впервые в жизни была сама Кёко. Вероятно, пояс не имел предпочтений относительно того, кому служить – кто надел, тот и хозяин. А раз Кёко отобрать его хотела, значит, умышляла зло. Она чувствовала себя так, будто и впрямь на что угодно пойти готова при виде того, как её драгоценность на чужой талии блестит. Сжала пальцы на ножнах меча и вышла из чащи, больше не таясь.

— У вас моя вещь, госпожа. Я пришла её забрать.

Кёко говорила громко, чтобы слова точно долетели до юки-онны сквозь тихо шелестящий снег. Куда та держала свой путь всё это время, Кёко так и не поняла. Казалось, бродила совершенно бесцельно, как Кёко до этого: от рощи момидзи до ручья, заваленного травой и листьями так, что и не скажешь, что под ними жизнь бурлит; затем мимо нор, откуда слышался змеиный стрёкот, от одного каменного фонаря к другому… И всегда где-то рядом с ними, далеко от них не уходила. Кёко бы решила, что юки-онна прощупывает границу, как они с Соей и Странником прежде делали, пытаясь выбраться наружу. Но юки-онна ни разу нигде не задержалась, не оглянулась – хотя наверняка знала, что Кёко давно следует за ней, – и не оторвала от груди руки, прижимая что-то к запа́ху кимоно.

Лицо и впрямь сам снег – безупречно чистое полотно. Кёко и вполовину не была такой же бледной. Только нижняя губа, крашенная в алый, в глаза бросалась да две короткие высокие чёрточки бровей над прозрачными глазами. Удивительно, как смертные мужчины, повстречав такую красавицу в лесу, могли спутать её с человеком. В ней абсолютно ничего человеческого не было – даже то, как снег лежал на её шее и не таял, уже наталкивало на определённые мысли. Первобытный страх поднимал голову, когда юки-онна поднимала свою. Сродни тому, чтобы оказаться одному ночью на улице в метель и услышать совсем рядом волчий вой.