Книга Коммуналка, страница 78 – Валерий Шарапов

Никитин откинулся на спинку стула. Он нашел ответ, который делал загадку еще более неразрешимой. Он понял как это произошло. Но он совершенно не понимал — кто.

Он взял телефонную книгу, нашел номер Зининой сестры, живущей в Сокольниках. Потом — адрес ее старой подруги, с которой она работала на фабрике. И приготовился методично, без всякой надежды, отрабатывать эту версию. Отрабатывать пустоту. Потому что чувствовал — ответ не там. Ответ где-то рядом. За стенкой. И от этого было еще страшнее.

Жизнь продолжалась. Упорно, бессмысленно, вопреки всему. Никитин вышел из сырой, пахнущей ржавчиной и плесенью душевой, растирая шею жестким полотенцем. В коридоре он столкнулся с Симой. Закутанная в серую кофту, она не сказала ни слова, лишь молча кивнула в сторону кухни, и в этом простом жесте можно было угадать злорадство. «Твоя головная боль там», — говорил ее молчаливый кивок.

Зина сидела на кухне одна. За эти дни она, казалось, усохла, стала меньше, будто горе вытянуло из нее все соки. Перед ней стояла кружка, но она к ней не притрагивалась. Никитин сел напротив, закурил.

Он снова начал свой допрос. Мягко, вкрадчиво, как хирург, который боится причинить лишнюю боль, но должен резать. Он спрашивал о родственниках. О тетках, о сестрах мужа, о тех, с кем Зина не общалась годами, но кого мог знать и помнить Петька. Она отвечала односложно, безразлично. «Давно не виделись». «Не знаю, где живут». «Поссорились». Каждое имя, каждая фамилия, перечисленная ею, была нещадно вычеркнута из списка подозреваемых. Он спрашивал о подругах, о соседках по старой квартире, о коллегах по работе. Он пытался найти хоть кого-то, кто гипотетически мог бы быть той самой «женщиной в светлом плаще». Но никто не подходил на эту роль даже близко.

Это был очередной бесполезный разговор, очередной круг бессмысленных вопросов и ответов. Зина была раздавлена горем. Она не спала, почти не ела, ее глаза были воспалены, иссушены слезами, которых уже не осталось. Временами она начинала молиться, шепча что-то в платок, и ее страдания выглядели настолько подлинными, что Никитину становилось не по себе.

Он докурил папиросу, задумался, глядя на тлеющий огонек. Привычным движением он стряхнул пепел, но промахнулся мимо консервной банки, служившей пепельницей. Серый, легкий пепел упал на темную ткань его брюк. Никитин рассеянно сдул его.

И в этот самый момент, глядя на серую пыль на своих коленях, он замер.

В его мозгу, как вспышка, возникла картина. Яркая, отчетливая до мельчайших деталей. Та ночь. Когда он, вернувшись из управления, зашел в комнату Зины. Она сидела на полу, раскачиваясь и беззвучно плача. А подоконник под приоткрытой форточкой был засыпан пеплом. Не от одной папиросы. И даже не от двух.

Тогда он не придал этому значения. Мало ли, нервничает женщина. Но сейчас, глядя на пепел на своих брюках, он вдруг увидел эту картину совсем другими глазами.

Она стояла и курила у окна не пять минут. И не десять. Она стояла там час. А может, и два. Стояла, курила и смотрела на темный двор.

Он мысленно представил ее комнату. Окно как раз выходило во двор, прямо на арку и вход в подъезд.

Она не просто курила. Она следила. Она ждала.

Кого она ждала?

Может быть, Петю? Пятилетнего ребенка ночью, в дождь и холод? Нет, она ждала кого-то другого, взрослого, кто должен был прийти. Она ждала… его. Никитина.