Книга Коммуналка, страница 79 – Валерий Шарапов

Зачем? Зачем ей было стоять у окна и ждать его возвращения? Он и так ходил к ней по десять раз на дню.

И ответ пришел сам собой, простой и тревожный. Чтобы знать точно, в какую минуту он войдет в подъезд. Чтобы он не застал ее врасплох. Чтобы успеть.

Успеть что?

Успеть отойти от окна. Успеть занять нужную позицию. Успеть сменить роль хладнокровного наблюдателя на роль убитой горем матери. Переместиться от подоконника на пол, обхватить колени и начать раскачиваться, изображая приступ отчаяния.

Мысль была настолько чудовищной, что он на секунду зажмурился. Нет. Этого не может быть. Он снова посмотрел на Зину. Она сидела все так же, ссутулившись, глядя в пустоту. Ее плечи дрожали. Она тихо и без слез плакала. Ее горе было таким настоящим, таким осязаемым. Ее бледное, опухшее лицо, ее безжизненный голос — все кричало о невыносимой материнской боли.

Он почувствовал себя последним подонком. Он — сытый, здоровый мужик, следователь — строит чудовищные теории, пока эта женщина буквально умирает на его глазах. Гнать эти мысли поганой метлой! Это просто совпадение. Нервы. Она курила, потому что ей было плохо. Все очень просто.

Он встал, чтобы уйти.

— Я пойду, Зина. Если что-то вспомните…

Он вышел из кухни, не сказав больше ни слова. Ее горе было настоящим. Слезы были настоящими. Но что, если причина этого горя была совсем не та, о которой все думали?

«Мне надо выспаться, — подумал Никитин. — Или напиться».

Варя жила в его холодной постели. Она смотрела на него с холодного угла, где стояла кроватка Машеньки. Никитин лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. И эта пустота была заполнена до краев.

Он вспоминал Ялту. Не просто Ялту, а то единственное, безмятежное лето. Он вспоминал, как они сидели на теплых, нагретых за день камнях, и Варя стирала соленые капли с его плеч. Он чувствовал на губах этот забытый вкус соли и счастья. Вспоминал, как она засыпала у него на плече под шум прибоя, и он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее, и сидел так, вдыхая запах ее кожи, впитавшей солнечные лучи.

Ялта. Два года назад. Солнце, белое, слепящее, и Варя, смеющаяся, щурясь от света. Ее волосы, выгоревшие, пахнущие солью и травами. Он помнил, как она, запыхавшись, вбегала в прохладную воду, и как он смотрел на нее с берега, и в груди колыхалось такое простое и ясное счастье, что хотелось плакать. Он помнил вкус перезрелых, теплых от солнца абрикосов, которые они покупали у старухи на набережной.

Он вспоминал Машеньку. Ее крошечные цепкие пальчики, которые хватали его за нос. Ее смешное, сосредоточенное сопение, когда она пыталась дотянуться до его кожаной портупеи. Помнил, как она спала у него на груди, тонко посапывая, и ее легкий вес, ее тепло были самой надежной и важной вещью во всем мире. Он вспоминал ее запах, сладковатый, молочный, и то, как она, просыпаясь, находила его лицо и трогала его щеку своей мягкой ладошкой.

Ночи были самыми страшными. Днем расследование, допросы, беготня по инстанциям — все это создавало иллюзию действия, заглушало боль тупой, механической усталостью. Но ночью, в промозглой тишине пустой комнаты, на холодной постели, где еще, казалось, сохранился призрак тепла Вари, на него наваливалась невыносимая тоска.