Книга Коммуналка, страница 80 – Валерий Шарапов

Эти воспоминания не были спасением. Они были пыткой.

Он вставал, ходил по комнате из угла в угол, как зверь в клетке. Он курил, глядя в матовый квадрат окна, и думал о ней. Он больше не злился. Злость прошла, оставив после себя только ноющую, бесконечную жалость. Она же слабая. Безвольная, внушаемая. Она всегда плыла по течению. Ей нужен был кто-то сильный рядом. Он всегда был этой силой. Это он утащил ее в эту проклятую коммуналку, в этот ад. Это он, со своей работой, со своей одержимостью, толкнул ее на этот шаг. Она просто испугалась. Сломалась. Ей нужна его помощь. Его защита. Никто, кроме него, не вытащит ее. Никто не поймет и не простит.

Это чувство собственнической, отчаянной нежности было невыносимым. Он больше не мог жить без нее.

Аркадий оделся. Парадный китель с орденами. Накинул пальто на плечи и вышел в серую, дождливую Москву. Ноги сами несли его по пустынным улицам, к тому единственному месту, где он мог ее увидеть.

* * *

Детская библиотека на улице Кирова была другим миром. Тихим, теплым, пахнущим старой бумагой, клеем и детством. Миром, где самой большой трагедией была порванная страница, а самым страшным преступлением — невовремя сданная книга. Никитин вошел, чувствуя себя здесь чужим, грубым, принесшим с собой с улицы запах сырости и тревоги.

Он увидел Варю у окна, за столом, заваленным формулярами. Она что-то писала, склонив голову, и свет освещал ее волосы, знакомую линию шеи, нежный подбородок, впалые щечки. У него перехватило дыхание.

Она подняла глаза, и Никитину показалось, что жену что-то испугало.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она так тихо, что он едва расслышал.

— Я хотел… поговорить, — сказал он, подходя ближе. — Увидеть Машеньку. Варя, я так больше не могу.

Он пытался наладить мосты.

— Позволь мне приехать к вам. Всего на час. Я только посмотрю на дочь и уйду.

Варя долго молчала, делая вид, что внимательно сортирует формуляры. Но Никитин видел: она напряженно думает над его словами.

— Я же просила, — мягко и ласково попросила она. Несколько детей, сидевших за столиками, обернулись. Варя понизила голос. — Аркадий, я просила тебя не приходить. Машенька только-только успокоилась после переезда. Она почти перестала плакать по ночам. Не надо ее травмировать твоим появлением. Пожалуйста…

Эта странная просьба, запрещающая отцу встречаться с дочерью, показалась ему дикой, чрезмерной. Он не был монстром. Он был ее отцом. Но этот запрет был похож на попытку запереть дверь, за которой скрывается что-то тайное. И ревность, та самая, которую он давил в себе со дня концерта Утесова, которую он пытался похоронить под грузом расследования, вспыхнула с новой силой. Он увидел в ее просьбе только одну, самую очевидную и болезненную причину.

Он посмотрел на жену в упор, на ее ослабевшие губы, на мольбу в глазах. И, не сдержавшись, задал вопрос, который каждый мужчина хранит у сердца как гранату.

— У тебя кто-то появился?

Она вздрогнула, будто он ударил ее. Секунду она молча смотрела ему в глаза. В ее взгляде было все: отчаяние, вызов и… любовь. И потом, после паузы, которая показалась ему вечностью, Варя тихо, но отчетливо ответила:

— Да.

Это слово не просто прозвучало — оно вырвало у гранаты кольцо…

Все. Это точка невозврата.

Он смотрел на жену и не узнавал ее. Расследование смерти Зубкова, Коркин, Капитолина, Сима, Петя, Зина, пепел на подоконнике, — все это мгновенно ухнуло в пропасть, стало неважным, мелким, чужим. Вся его профессиональная интуиция, вся его способность строить логические цепи — все это было стерто, выжжено дотла оглушительной сердечной болью.