Книга Коннемара, страница 167 – Николя Матье

К сожалению, в заведении не допускались животные, и это стало для старика тяжелым ударом. Кристоф сам видел, как отец плакал из-за того, что вынужден оставить кота. А ведь когда-то ему никто не смел возразить! Еще одна жестокая примета старости: она снижает способность сопротивляться и лишает сил. После определенного момента требовались неимоверные усилия, просто чтобы не обмочиться, не расплакаться, не уснуть вдруг или сдержать тремор. И Кристоф, глядя на собственную руку на руле, заметив новый волос в ухе или изменения в коже, которая становилась все толще и суше, думал: а скоро старость, ни хрена не пожил, а уже началось.

Нейропсихолог предупредила его: как правило, у таких пациентов, как его отец, после попадания в учреждение, когда они лишаются привычного распорядка и обстановки, состояние стремительно ухудшается. Они сделали максимум, чтобы отсрочить этот день, сам Кристоф долго надеялся, что случится чудо и им удастся избежать этого шага. Но после визита старика к дому Килиана у них не осталось выбора. Кроме того, полиция еще продолжала расследование по поводу заявления об угрозах и запугивании, хотя можно было с трудом представить, чтобы они задержали Жерара в его нынешнем состоянии.

Поначалу Кристоф навещал отца почти каждый день. Старик едва на него реагировал. После побега ему давали снотворное и седативные, чтобы он хорошо спал, а также прочую дрянь, высасывающую остатки сил. Он все же боролся, пытался больше бодрствовать; почти лысый череп с редкими клочками волос делал его похожим на выпавшего из гнезда птенца, а еще из-под усов часто вырывался непрерывный гудящий звук. Кристоф садился напротив него, у окна. Снаружи уже стемнело. Энергичные медсестры то и дело заглядывали в комнату, чтобы спросить, доел ли пациент свой суп. Кристоф причесывал отца, стриг ему ногти, следил, чтобы тот поел, надеясь, что все это скрашивает его старость, вставшую между ними высоченной стеной. И каждый раз он выходил от отца подавленным. Он позвонил брату, чтобы тот был в курсе и участвовал в расходах, но номер оказался недоступен. Тогда он стал искать его в интернете, в соцсетях – все тщетно. Придется выкручиваться самому.

А примерно в начале марта Кристоф застал отца в комнате другой постоялицы. Сидя вплотную, они слушали радио по маленькому приемнику на минимальной громкости, с видом одновременно внимательным и рассеянным.

— Привет, пап.

Тот улыбнулся. Он выглядел получше, по крайней мере, не таким вялым. Жерар пожелал дородной даме спокойной ночи, та тоже улыбнулась, после чего старик в сопровождении сына вернулся к себе.

— Кто она?

— А?

— Эта женщина.

— Так. Никто. Она сама за мной пришла. Я ни о чем ее не просил.

Больше ничего выяснить не удалось.

Назавтра он обнаружил отца на том же месте, рядом с этой незнакомкой, сидевшей сложа руки на животе. Сегодня они прибавили звук приемника – слушали дебаты по делу Франсуа Фийона и его жены^[6]. Кристоф решил расспросить кого-нибудь из персонала.

— А, это мадам Дидье. Она любит приглашать к себе других постояльцев.

— И чем они занимаются?

— Да ничем. Просто проводят время.

С тех пор Кристоф почти ежедневно заставал отца в комнате этой женщины, так что им пришлось познакомиться. Она всю жизнь прослужила в налоговой – сначала в окрестностях Парижа, затем в Гарде и под конец – в Эпинале, занимала ответственные должности, чем до сих пор гордилась. Женщина с крепкими, как колонны, ногами, кокетливая, она отказывалась ходить в тапочках и всегда имела тщательную укладку. На прикроватной тумбочке в серебряных рамочках выстроилась вся ее семья: люди за сорок, подростки, совсем малыши. Фотографии мужа, однако, не было.