Книга Лорна Дун, страница 300 – Ричард Додридж Блэкмор

Я с чувством пожал руку Джереми, который чуть не прослезился (после своего ранения он стал немного сентиментален) и сказал:

— Услуга за услугу, Джон. Ты спас меня от Дунов, а я вытащил тебя из куда более мерзкой компании. Так что не забудь сказать об этом Энни. Пусть она знает, что Джереми Стиклз всегда платит добром за добро.

Строптивый отличался от Уинни Фаггуса, как мужчина от женщины. Ни о какой преданности не могло быть и речи. Когда он увидел, что хозяин попал в беду, он понял — самое разумное — это вернуться на ферму и вдоволь поесть овса, как он и поступил. Я не виню его, так как и среди людей тому множество примеров.

Лучше бы Строптивого кто-нибудь поймал (ведь он стоил немалых денег), чем он, вернувшись на ферму без всадника, свел бы с ума от беспокойства мою мать. Однако, зная характер своего коня, я сомневался, что кому-то удастся отловить его, а если и получится, то вряд ли этот «кто-то» захочет держать такую злобную лошадь.

По дороге в Бриджуотер Джереми Стиклз, когда я дал ему понять, что никогда не решусь убежать от него, объяснил: единственным выходом для меня будет отправка в Лондон, как подозреваемого, но не принимавшего непосредственного участия в мятеже. В этом случае мое дело будет рассматриваться Верховным Судьей, известным мне лордом Джефризом.

— Иначе, — добавил Стиклз, — ты попадешь в руки лорда Феверема, командующего, который выиграл эту битву, не выходя из палатки и, поверь, он отнесется к тебе не лучше, чем полковник Кирк. Хотя по натуре он не так суров, но мятеж есть мятеж…

— Да, надо было мне бежать сразу, — ответил я. — Но теперь уже поздно. И тебя подводить нельзя, да и имя мое известно, так что в случае побега все имущество нашей семьи будет конфисковано, и матери с сестрой придется голодать. А коли дело дойдет до суда, я постараюсь доказать, что всегда был верен королю и не имел никакого отношения к мятежу этого выскочки и авантюриста. К тому же, я не считаю, что католики чем-то хуже нас.

— Тогда в Лондон, сынок. Здесь единственное правосудие — дерево и пеньковая веревка. Только сначала нам надо повидаться с лордом Черчиллем, с которым я немного знаком. Это вполне разумный господин, хотя больше всего на свете любит деньги.

Лорда мы нашли достаточно быстро и после перекрестного допроса, где, как мне показалось, я вел себя достойнейшим образом, мне и Стиклзу была выписана подорожная в Лондон и необходимый пропуск. Единственным моим упущением в разговоре было то, что я упомянул имя герцога Мальборо. (Откуда мне было знать, что лорд Черчилль сам давно метил на его место, которое в конце концов и получил). Я ответил на многочисленные вопросы лорда Черчилля, которого интересовало буквально все, что я мог вспомнить о герцоге: и как он говорил, и как он подмигивал, и как поворачивался, и не вытягивал ли губы трубочкой — буквально все. Если бы я был портным, то после этого допроса обязательно вышивал бы на жилетах слова «Ничего о герцоге Мальборо не знал, не знаю и не желаю знать». Думаю, что такие жилеты шли бы нарасхват по двойной цене.

Единственное, что меня тревожило, так это беспокойство матери. На мое счастье, в наши места отправлялся солдат с посланием сержанту Блоксхэму. Я послал с ним весточку матери, подкрепив свою просьбу шиллингом.