Онлайн книга «Голое поле»
|
Дома не топлено, уюта нет. Мрачно и тесно. И запах. Плесень? Гниль? Сырость? Женя никак не могла разобрать, что за запах ее преследует, будто дух смерти и разложения. Спросить прямо не решилась. В какой-то момент ее руки оказались в руках Филиппа, его губы так близко к ее губам, что запахи, мрачность и теснота отошли, казалось, комнату наполняет белый цвет, цвет снега, чистоты, обновления. Но что-то глухо оброненное близко за стеной разбило тишину комнаты, и пространство ее вновь наполнилось темнотой и душком гниения. Филипп в досаде нехорошо отозвался о матери, упрекнув в ротозействе и выбранив мышью. Тогда Женечка быстро распрощалась и ушла, ни с кем так не встретившись при уходе. Теперь, в конце лета, и подавно при входе в галдарейки толпился народ. Из открытых створками на длинный сквозной проход окон шел неаппетитный дух, словно сдохла армия кротов или суп варят из гнилого буряка. Вслед Жене снова неслись шуточки и отвязные фразы. Теперь с трудом отыскав квартиру Удовых, постучала, не сумев нажать кнопку звонка, что не удивило: всякие простые механизмы ее не слушались, собственно, как и сложные. Дверь поспешно отворила прислуга с испуганными глазами и в истертом платке крест-накрест. Гостью оставили в столовой, откуда теперь слышались обрывки разговора в приглушенных тонах. — Экая вы дура, мамаша… теперь уж что… поздно… ведите… куда, куда? в комнаты… Женя зарделась, эта перепуганная немолодая женщина, походившая на работавших «одной прислугой», то есть на все виды работ, есть мать Филиппа? — Прощу прощения, Евгения Арсеньевна, за домашний вид. Удов поклонился Жене, входившей в комнату. Поцеловал руку, близко улыбнулся, и у Жени сердце захолонуло. Был он в белой широкой блузе с отложным воротом, вылезавшей из-за пояса, и в подтяжках. Отметив про себя, как хорош Филипп, словно разгоряченный в поединке фехтовавший мушкетер, или нет, скорее гвардеец кардинала, она прислушивалась, как ее собственное тело отзывалось на взгляды визави, ничего не забыв из того прошлого счастливого партенитского лета. В комнате пахло густым вкусом фиалковой воды, тошнотворно сладким. Филипп впопыхах убрал несколько вещей за ширму и предложил гостье присесть на узкий диванчик-банкетку сбоку стола. Женя принялась извиняться и путано объяснять причину визита, упомянув о выставке живописи на Дмитровке. Но постепенно неловкость момента сошла на нет, и девушка оказалась в состоянии уловить беспокойство хозяина дома, то и дело взглядывающего куда-то выше ее правого плеча. Хотелось обернуться, но вдруг в зеркале за спиной Филиппа заметила движение. Ожили прюнелевые ботики с лаковыми мысками и атласными лентами. Сперва одна лента-змея выпрямилась и утащила ботинок за ширму, затем вторая. — А я ведь собирался сегодня к вам на Преображенский. — Что же помешало? — Обстоятельства задержали. — Должно быть, веские обстоятельства. А я, напротив, не собиралась, но резон вышел. — У вас ведь, Евгения Арсеньевна, насколько помню, сегодня именины? — Именины, да. Но мы не отмечаем, как прежде. Война помешала. — Позвольте, позвольте, как же не отмечаете? А я подарок припас, не откажитесь. «Эскулап и Меркурий», не что-нибудь, «Букет императрицы». Филипп протянул серебряный бумажный ларец. Женя сделала отрицательный жест, отказываясь. Филипп настаивал, вкладывая в руки подарок. |