Книга Голое поле, страница 115 – Галина Калинкина

После сегодняшнего посещения выставки «Художники Москвы жертвам войны» Женечка в смешанных чувствах неслась с Большой Дмитровки, где в доходном доме Цыплаковой – владелицы меховой мануфактуры – проходил показ живописных работ более двадцати русских художников. И смешаться Женечке было отчего. В последнее время даже в обстановке относительно мирного города ощущалось давление не собиравшейся останавливаться войны. Воины-отпускники не замечали изменений в московской жизни, в упрек ставили относительное внешнее благополучие. Сами же москвичи чувствовали, как исподволь, исподтишка, загоняет их война в стойло, гипнотизируя и парализуя запретами, усекновением прав, исчезновением легкости и праздности, появлением калек на каталках, санитарных поездов на станциях, ростом цен. Война ослабляла волю и навязывала вину, усиливала осознание собственной греховности до многократных размеров, и уныние неминуемо овладевало душой. Захотелось сбросить с души паршу ипохондрии, глотнуть свежего воздуха. Женя с радостью вырвалась из обстановки Дома трезвости, где в последнее время даже шитье не утешало. На выставке хороши оказались работы Бенуа, Врубеля, Гончаровой, Нестерова, Пастернака, Поленова. Замыслы и воплощение поразили грандиозностью, чудесна развеска, отлично выполнены каталоги. Но насладиться чистой живописью не выходило. Всюду пестрели объявления о пожертвованиях на армию, о задатках на полотна. На двух этажах и лестнице между ними стояли ящики для сбора средств помощи фронту. Лица грустны и задумчивы, но казалось, думают посетители не над гением искусства, а как бы не попасть в жернова Молоха.

Зося осталась холодна к живописи, восторженности Вепринцевой Гончаровой и Врубелем не разделяла. Бочинская выставляла розовый шелковый палантин, отороченный собольими хвостами, приобретенный в меховом ателье мадам Цыплаковой, и с «птичьего дуазо»^[47] оглядывала картины в рамах. А среди одеяний посетителей преобладал цвет хаки и стиль милитари, яркий розовый смотрелся вызывающе. На выставке Зося впроброс сообщила о возможности брони по одному вакантному месту на «Гном-Роне».

После расставания с подругой Женечка, не до конца оформив свою идею и не продумав, что именно будет говорить, бросилась с Большой Дмитровки в Кривой переулок. Однажды ей довелось побывать в галдарейках, о чем остались не лучшие воспоминания. Тогда они счастливые, а может быть, Жене казалось, что счастливы оба, гуляли зимнею Москвой, озябнув на морозе. Пальцы в ее муфточке, казалось, остекленели. Филипп предложил согреться у него в дому, уверяя, ничей покой не нарушат, так как будут совершенно одни. И Женя, к своему удивлению, не чинясь, согласилась. Он вел ее, не дорожившую собой, поддерживая за локоток, нес забавную чепуховину, и оба они тогда походили на беззаботную детвору, безоговорочно беспечальную во всяком моменте существования.

Несмотря на рекордно низкие отметки ртути в Реомюре у дверей в галдарейках и той зимой возились жильцы: кто раздувал сапогом самовар на шишках, кто лупил что есть силы по ковру на снегу, кто валенки чистил веничком, и все с прибауткой, с потешкой, с закличкой. Филиппову барышню оглядели с головы до ног да вслед частушку запустили, срамную. Кавалер промолчал.