Книга Голое поле, страница 113 – Галина Калинкина

Стало быть, решать самому, раз совета не у кого просить. Ну разве у Бога. А мы ведь к Богу взываем во всякий момент, когда удобнее нам. По первому требованию чтоб обратил внимание, пришел, простил, помог, помиловал, выслушал. А стоя перед иконами на вечернем или утреннем правиле, не регулярно исполняемом, столько раз замечал в себе рассеянность, столько раз нисходил до мычания, забывая испрашивать прощение за отвлеченность. Стоял в особой раскрытости, распахнутости перед образами и думал о затруднении или неразрешимом деле. И осенило недавно: напрасно обругивал себя и упрекал за рассеянность, сквозь думы земные, отодвигающие молитву, ему подавали решение, подсказывали выход. В те минуты перед иконостасом приходили ответы на бытовое. Не задав вопросов, просто отвлекаясь на свое – человечье – получал советы, житейские подсказки, обретал выход. Да всегда ли слышал? Всегда ли запоминал? Счастлив тот, кто подмечает неприметное.

Какая мешанина в голове, стыдно или не стыдно идти убивать? Все вокруг: газеты, афишные тумбы, лица военных, культяпки калек, недоумевающие глаза дам в трамвае: вы до сих пор в тылу? – красноречиво указывают твой путь. Не упрекают лишь сестра и дядя. И Бог. Доверяй своему Богу: Он дает право уснуть без страха оставленности.

Филипп Удов заглянул после службы в лавку дамского конфекциона. Увидав покупателя у мелодично звякнувшей колокольцем двери и мгновенно оценив его через пенсне, хозяйка с фальшивой улыбкой удалилась за непроницаемые портьеры, откуда тотчас выпорхнула молоденькая брюнетка, туго затянутая в немодный корсет, от чего ее талия казалась ножкой фужера. Филипп долго возился у прилавков, перебирая предложенные ему на подарок вещицы, а сам думал: пригласить девицу на свидание или не приглашать. Он отказался от выбора женских чулок, портмоне, вееров, перчаток. Задержался у полки будуарных статуэток Лансере, тут романтические сценки, буколические пейзажи и особенно хороши фарфоровые лошади разных мастей. Но в конце концов остановился на серебряном ароматничке в виде сердца на серебряной же цепочке. Изящная вещица. Вполне отвечающая его стилю: дорого смотревшийся подарок, но стоящий намного меньше, чем можно предположить. Продавщица нежно щебетала и предлагала послушать запах духов. Промокнула шелковый платочек, грациозно взмахнула им и подала покупателю. Филипп, принимая платок, перехватил худенькую руку и опустил лицо к запястью. Запахло свежестью, не цветочной пыльцой, не пудрами, не маслами, не медом, скорее луговой травой. Что-то неузнаваемое и одновременно знакомое. Он ощущал, как рука продавщицы задрожала, но не отпускал ее запястья. Мох? Древесина? Жимолость? Мускус?

— Вереск! Из серии «Букет Екатерины».

— «Ралле и Ко»?

— Нет, «Эскулап и Меркурий».

— Беру.

Тут он пошел по руке выше, ярко запахло фиалками. А девица и не вырывалась. Так и подмывало узнать, чем пахнут подмышки «цветочницы». Минимум четверть часа ушла на упаковку бархатной малахитовой коробочки в серебристую гофрированную бумагу и далее в серебряный бумажный ларец с ручкой для удобства ношения.

Каждый раз после службы Филипп шел домой пешком. Не из экономии, вполне мог позволить себе извозчика или билет на омнибус, развлекаясь тем, что не платит за проезд. Кому много дано, тому много дозволено. Просто хотелось оттянуть явление галдареек с их скученностью, горластостью и вниманием востривших баб. Все меньше хотелось коротать вечеров в уютном домашнем кругу, где мрачнеет отец, нравоучительствует дед и где мать тиха и безропотна. Правда нынешняя его служба все-таки дала некоторое изменение положения по сравнению с годами «пустого» ученичества. Тогда папаша пенял за «сидение» на его шее, требовал в качестве заработка разводить щенков заморских пород или заняться поставкой в рестораны лягушачьих окорочков – жирных задних лапок, зимой сделаться «елочником», а летом – «арбузником». Мать усадил за изготовление кладбищенских цветов из бархатной бумаги; копеечный товар, да настолько востребованный, что немало приносит. И без того в доме достаток, а узнай кто из приличного общества про характер их приработка, так убытку репутации будет неизмеримо больше прибыли. Однако старика невозможно переубедить, тот вышел из понятий собственного несытого детства и любит повторять, что как сын фурманщика^[46], ловца бродячих собак, внук крепостного, сделал невероятный скачок до мещанина, чем очень гордился. Теперь папаша с любопытством и гордостью взглядывает на Филиппку, особенно в дни получки. Эту дату он зазубрил, но ему неизвестен размер оклада Удова-младшего и не укрывает ли тот часть суммы, недодавая в семейный бюджет. Папаша радуется: мальчишка «приземлился», выкинул из головы нелепую идею стать пилотом.