Книга Голое поле, страница 111 – Галина Калинкина

— Ну что тут наш больной?

Дядя положил на тумбочку возле кровати пачку газет, будто газеты вылечивают от лихорадки и инфлюэнцы.

— Что там происходит? – просипел Валечка.

— Война. В Томской губернии водочный бунт.

— Да нет, в саду.

— В саду пациент Солдат роет яму. Я ему: «Чего роешь, братец?» Он мне: «Могилу». «Кому?» «Себе».

— И вы дозволили? Не гуманно это, дядя.

— Не гуманно запретить. Или вот лопату дать со сломанным черенком – это есть не гуманно. Коменданту поставил на вид. А ты, смотрю, не в духе. Сейчас справлюсь у кухарки насчет солянки. Или тебе бульону с клецками?

— Как же одна деталь, один физический недостаток влияет на судьбу человека. Плоскостопие. И вот я тут, в Доме трезвости, валяюсь в койке. Отказали. Даже не прислали призывной лист. А Тулубьев в окопах.

— Не в призывном пункте судьба решается… Бери выше. А человек – существо стачиваемое, через плоскостопие и подавно.

— Я молился. Просил у Бога вызов в Военный округ.

— Бог неведо́м и недове́дом. За тобой не пойдет. Ты за Ним иди.

— Человек должен отыскать оправдание своей жизни. Вот вы, дядя, отыскали свое оправдание.

— С исторической повинной пойдешь? За всех государев российских в ответе? Долг раздирает? Что тебя мучает, Валентин?

— Мучение не из любви к родине, мучение есть долг перед ней. Мир переделывается, а я тут в постели глотаю гоголь-моголь.

— Глотать-то больно? Ну-ка дай, желёзки-то… ууу… как катушки. С обеих сторон причем. Так что постельный режим продлеваю. А война подождет. Смерть неотменима, Валечка. Успеется. От участи не уклонишься.

— Дядя, войну остановить можно?

— Разумеется. Вся страна прошлым годом на подъеме была. Сейчас, правда, сошел угар, все-таки второй год топчемся, да и по мордасам получили. Вот мир остановить нельзя из-за бессмысленности остановки, а войну можно. Часы остановить можно, а время нельзя. Стоящие часы – бессмысленны.

— Стало быть, если войну остановить – в этом громада смыслов?

— В сущности, все мы живем на кладбище. На одном большом кладбище. Останавливай, не останавливай, а помирать придется. Так клецки? Или солянку сборную?

Дядя прав, смерть неутомима. Пожирает молодое мужское население и никак не поперхнется, не насытится, все кровохаркает. Вот кто-то из святых отцов увещевал, «не беспокойся много о будущем, а благодари Бога о настоящем, доныне благополучен, и это слава Богу». А если беспокойство не о будущем, а о прошлом? Ведь прошлое бесценно. Когда нет в памяти предмета гордости, восхищения, теплоты воспоминания, так и не за что удержаться будет. Не останется ничего. Словно вовсе не жил. Отказ от прошлого – отказ от себя, разве нет?

В Дом трезвости нынешним летом поступили два пациента с критическими ожогами слизистой. Тот и другой приняли большую дозу уксусной эссенции. Врачебный персонал больнички с усердием пытался облегчать им страдания. Не так восприняли отравившихся унтера из комиссованных. Возникли разбирательства с «дезертирами». «Уксусников» и унтеров развели по разным палатам и особо отслеживали их соприкосновения в столовой и на прогулках в саду под монастырской стеной. В историях болезни находились справки о нахождении тех двоих под наблюдением полиции и военного ведомства, как посягавших на самоубийство и уклонистов от призыва. Но шло лечение, шло время, и никто из тех ведомств Дом трезвости не тревожил, казалось, об отравившихся забыли в тыловой неразберихе.