Книга Голое поле, страница 110 – Галина Калинкина

Обратный путь был не столь безмятежен, как путь на море. Поезд держали более обычного на стоянках, даже в первом классе ощущался дискомфорт, перегруженность, суетливость против прежней размеренности и упорядоченности. За происходящее и спросить не с кого – война-с. Зося полна острого критицизма. Филипп казался разочарованным. И лишь брат с сестрою, совершенно того не сознавая, все больше походили друг на друга – одинаково счастливыми глазами. Они не делились причинами перемен и даже особо не замечали их друг в друге. Но лица выдавали хоть сколько внимательному собеседнику то единственно открытое, говорящее о расположенности ко всему миру состояние, которое не удается скрыть и которое бывает в единственный момент жизни – после потери невинности в любви. И верно, море может любого человека сделать счастливым.

А по возвращении в Москву племянник и дочь поставлены доктором Вепринцевым в известность о скором заполнении двадцати коек ранеными. Арсений Акимович подал на высочайшее имя телеграмму о возможности размещения таковых в стенах больницы на Преображенском Камер-Коллежском валу. Первых прибывших фронтовиков – четверых унтер-офицеров – поставили на довольствие сравнительно недавно – почти через год после прошения, то ли клиника на Матросской Тишине повлияла, недовольная, что ее опередили в инициативе, то ли кто-то в верхах засомневался в возможности размещать раненых в больнице для делириков.

В нынешнюю болезнь Валечки сестра по пять раз за день забегает навестить скучливо лежачего и, веселясь, не придавая весу чужой трескотне, передает мнение кастелянши о докторовом племяннике: «он мокрый», стало быть, по-старухиному – малодушный; он из «колокольного разряда», стало быть, из поповского рода. Действительно, по отцовой линии в роду водились священники. По мнению кастелянши и почти всей обслуги Дома трезвости, которая всякую свободную минуту обсуждает новости с фронта по свежим газетам, Валентин Петров – не воин. Он и сам знал про себя – не воин; ему всегда не хватало самоуверенности, амбиций и азарта в драке. Он заранее жалел противника. Потому и умолял мать забрать его из кадетов. Мать колебалась, но обнаруженное плоскостопие сделало свое дело – кадетский корпус распрощался с юношей. И что он малодушен, не признает, может быть, лишь Женя да одна из сестер милосердия, с немодной косой до поясницы, наблюдающая его по поручению доктора. Сейчас явится смазывать ему гланды раствором Люголя и будет сердиться на его детские отговорки.

Солнце так и не снизошло. Из кровати в полусидячей позе виден уголок сада и вдалеке вход на Женский двор монастыря с Львиными воротами. Медлящие пред воротами черные фигурки монашек, склоняющиеся в поклоне. А прямо под окнами Солдат роет яму лопатой с поломанным черенком. Комендант, неодобрительно скрестив руки на груди, наблюдает: кто ж так копает. Вот дядя подошел, в гарусном^[45] шарфе и широкополой шляпе. Солдат перестал копать. Что-то сказали друг другу, разошлись. Дядя излишне гуманен с пациентами и персоналом, надо бы быть строже. Но строгость не в чести в роду Петровых-Оленевых-Вепринцевых, им ближе благожелательность и отсутствие рангов; ко всем со вниманием, будь то ямщик, дворник, мальчишка-разносчик. Старуха кастелянша на такое резко отзывается: игрульки.