Онлайн книга «Голое поле»
|
— Вы, должно быть, думаете, как легко я досталась там у грота Аю-Даг? Но так случается, если женщина все решила за себя. Мне ваш образ юного десятника, полного возвышенных планов, казался самым выигрышным рядом с молчуном-Тулубьевым и прожектером-братом. Я видела в вашей благородной внешности образ человека, способного на большой поступок. Но увы, обозналась. Воздержусь от моралите. Прошу меня более не беспокоить. Женя спешным шагом вышла, в потемках коридора натолкнулась на замершую у стены мать Филиппа в платке крест-накрест. Вдогонку неслось злое: — Там все решено. Напрасно унижались. Я взял место. Зося мне помогла. Когда Женя выбежала на воздух и глубоко-глубоко задышала, глотая слезы, то сперва повернула не в ту сторону и побежала узкой анфиладой далеко назад. Потом под тычки и окрики сообразила, надо возвращаться. Проходя снова мимо дверей Удовых, она уловила острый фиалковый запах. Впереди нее спешным шагом удалялась хорошенькая девушка, что-то навроде галантерейщицы, продавщицы конфекциона. На ногах у той красовались прюнелевые ботики с лакированными пятками и атласными лентами на лодыжках. Девушка ловко уворачивалась от сальных шуток и заигрываний, огрызалась в ответ, махнув юбками, сильно прибавила шагу и свернула из Кривого переулка в улицу. Слезы душили Женечку. На нее оборачивались. Человек шаг вперед, два назад. Что к нему будет ближе, рай или ад? Что стало самым обидным? Гризетка? Отказ помочь? Бесполезность унижения? Подлое предложение? Ощущение кабака с сальными клеенками? Окончательное понимание, что ее не любят? Неумение защитить брата? Беспомощность против войны? Что же?! Что? Все. Все разом. Жизнь – горькая вода из Мерры… Филипп придирчиво всматривался в отражение зеркала. Щеки горели, он здорово разозлился, но румянец шел ему. Откинул со лба белокурый чуб, зачесал пятерней назад; и так неплохо. Благородная внешность… Она не хочет морализировать… Дикая прелесть. А сама-то способна на большой поступок? Да, конфуз вышел, за ширмою галантерейная девица. И не успел ту попотчевать индейкой, потратился, два с полтиной зря ушло. Индейку можно продать папаше на семейные нужды. Но кто восполнит упущенную выгоду, потерянные минуты изнуряющей, горячей силы трения? Не к месту объявилась Вепринцева. А вся подкладка драмы в ее братце: таким воевать нельзя. А каким можно?! Ему, Филиппу Удову, можно?! Негодяйка Вепринцева. Путаные они с братом люди. Ничего по-простому у них не бывает: белое у них не совсем белое, так же и с черным. Из-за нее прикусил щеку. Да, тяжелы кулачки для столь хрупкой барышни, в груди от удара ноет. Но интуиция подсказывает в нынешней кутерьме вмешательство более опытной руки. Кто-то ведь донес о брони. Тут не остается сомнений: кто. Дверь замяукала. Мать внесла на подносе исходящую паром индейку. Ну, достаточно думать о неприятном, не то появятся складки у рта. Пахнет недурно, корицей и печеным яблоком. Не забыть стребовать с папаши два с полтиной, нет, три рубля. Валентин, постучавшись и не расслышав дозволения, все же вошел в комнату сестры. Женя куталась в шаль, хотя день стоял по-августовски жарким и тепло отступало лишь к ночи; каждый год после Ильина дня неизменно становились длиннее и прохладнее ночи. В руках у Вали раскрытая во весь разворот газета. Голова не поднимается от полос, он так на ходу и читает. Натыкается на стол посреди комнаты. Забыв о высоком своем росте, задевает висящую на цепях лампу, ударяется лбом и, кажется, даже не замечает, так увлечен. Комичное происшествие не вызывает у Жени смешка или улыбки. Кажется, впервые не рада брату, совсем не до него. Разбил ее одиночество. |