Книга Абсолютная власть 5, страница 2 – Александр Майерс

Она на мгновение замерла, а потом её старческие губы тронула едва заметная улыбка. Баба Маша наклонилась ко мне и прошептала так тихо, что я едва расслышал:

— Очаг-то поддерживает… да вечно жить всё равно не смогу, родимый. Всё уходит. И я уйду рано или поздно.

Она потрепала меня по руке и, развернувшись, заковыляла обратно в дом, оставив меня с комом в горле. Она была последним живым мостом к тому, старому, дому, к моему отцу. И её слова звучали как последнее напутствие от уходящей эпохи.

Я глубоко вздохнул, отгоняя нахлынувшие чувства, и направился к карете. Мой отряд был уже в сборе. Среди гвардейцев стояли трое — коренастый Секач, отрастивший густую бороду; Ночник, худощавый, смуглый и вечно бдительный; и Трояк, чья лысая голова была покрыта шрамами.

— По коням, — приказал я.

— По коням! — эхом откликнулся Секач, и гвардейцы залезли на скакунов.

Сев в карету, я обернулся, бросая последний взгляд на дом. На Никиту, стоявшего по стойке «смирно». На удаляющиеся фигуры Тани и Станислава. На тёплый свет в окнах кухни, где хлопотала Бабуля.

Всё это было моим. Моим домом. Моим долгом. И чтобы защитить это, мне предстояло уехать отсюда.

Я откинулся на сиденье и постучал по дверце кареты. Хлопнули вожжи, и мы тронулись.

Дорога в столицу, в паутину интриг и в самое пекло имперской политики, начиналась.

г. Владивосток

Альберт Игнатьев поднимался по широкой мраморной лестнице Дворянского ведомства, и с каждым шагом в его душе всё громче звучала торжественная музыка.

Здесь, в этих строгих стенах, пахло настоящей, вечной властью. Властью, которая творилась не на полях сражений, а в тиши кабинетов, с помощью перьев, печатей и приказов.

Он поднимался на самый верхний этаж, в святая святых — в кабинет директора. К Якову Николаевичу Наумову.

«Ну что ж, Яков Николаевич, пора на покой. Старикам всегда тяжело уступать дорогу молодым и голодным. Особенно таким голодным, как я», — с улыбкой подумал Альберт.

У дверей кабинета стояли два стражника. Они узнали Игнатьева, и в их глазах мелькнуло удивление, смешанное с опаской. Он не удостоил их взглядом, просто толкнул тяжёлые двери и вошёл внутрь.

Кабинет был полон. За длинным полированным столом сидели человек десять — чиновники ведомства, несколько представителей местного дворянства. Во главе, развалясь в кресле, восседал сам Наумов, с лицом, выражавшим слегка сонную важность. Он что-то говорил, но его речь оборвалась на полуслове, когда все присутствующие уставились на вошедшего.

— Альберт Андреевич? — Наумов нахмурился, его брови поползли вниз. — Что это значит? У нас идёт совещание. Вам следовало бы…

— Мне следовало бы быть здесь ровно в десять утра, — голос Игнатьева прозвучал ровно и громко.

Он перевёл взгляд с Наумова на собравшихся, мысленно отмечая бледнеющие лица.

«О, как же вы все боитесь. Как же вам волнительно от того, что в ваш уютный мирок ворвалась настоящая жизнь».

— Яков Николаевич, ваше время истекло, — Игнатьев медленно подошёл к столу и положил перед ошеломлённым Наумовым лист бумаги с массивной сургучной печатью. — Приказ Совета Высших. С сегодняшнего дня я назначаюсь директором Дворянского ведомства Приамурья. Вы лишены должности за… несоответствие.

Наумов схватил бумагу, его руки заметно дрожали. Он пробежал глазами по тексту, и его лицо из бледного стало землистым.