Онлайн книга «Дом на краю земли»
|
Говорят, дорога меж двух холмов Бродягам принадлежит. Нитью из камня вереск пробьет И сердцу велит дом забыть. Эдмон счастливо улыбался, проваливаясь в вязкий сон. Зеленый плащ и солома на земляном полу грели плохо, но зато мелодия лилась, а дорога, что велела Элоди однажды забыть дом, привела сквозь вереск и буррен туда, куда следует. Всегда стоит идти, чтобы прийти куда-то, разве нет? Если стоять на месте, ничего не получится. У старых ворот встретил я старика: Плащ изъеден дырами лет. Спросил он: 'Что несешь ты, дитя, Кроме страхов в котомке своей?' Сказал я 'Имя. И обещанье. И мой милый дом, что мне пока еще незнаком'. Старик кивнул и указал мне В закат, горящий зеленым огнем: 'Дорога меж двух холмов, — шепнул, — Заберет ненужный груз. Иди Легко, дитя, И честно, И не останешься один'. Дорога и вправду его забрала. И так легко теперь. И честно… Элоди провела подушечкой пальца по его тугой ладошке, горячей и сухой, пульсом вздрагивающей от снов и видений. И никто не один. Достаточно было просто идти. И даже компас снова светится — тогда, когда она просто идет, и не ждет и не ищет чего-то великого. Ты всю жизнь пытаешься отпустить и бросить, а потом вдруг раз — и груз испаряется. Просто потому, что идешь. 'За выбор любой, — усмехнулся старик, — ты платишь своею судьбой. Холм позади и холм впереди Будут навечно с тобой'. Ладонь Эдмона стала дрожать все судорожнее, мокрее, он застонал, заметался, забормотал под нос… На сей раз песня селки не сработала. Снова про драконов и огонь, и про Маргарет и Гая, ни дорога меж холмов, ни уговоры и объятия не помогали. Так что пришлось прибегнуть к крайним мерам. Сдернуть одеяло и растирать как следует остатками лунного света из его саквояжа. Молясь о том, чтобы помогло сбить горячку. Эдмон быстро очнулся, впрочем, продолжая нести всяческую ерунду, на сей раз — милым мурчанием: будто с первого поцелуя верил, что у ведьмы волшебные руки и мечтал об этом моменте, и что теперь он ее в ответ, и пусть она снимает одежду… А она ругалась, что он еще тут что-то себе воображает в таком состоянии. И что только ему все воображать, а нет, чтоб заботиться о себе, как человек! И била его по сонным шаловливым рукам, укладывая и продолжая это непростое действо. Позже — по настоянию доктора, вернувшегося к разуму — они оба пили отвар ивовой коры, чтобы дать телам жидкость, и лежали вместе в той самой узкой кровати, обнявшись, чтобы дать телам покой. И ей не было холодно то ли потому, что он весь горячий и больной, то ли просто потому, что просто был рядом. И пахло кисловатым потом болезни, торфом из очага, их общим тимьяном и дождем. И Элоди так устала бояться, что просто заснула вместе с ним. И они шли по дороге между двух холмов, взявшись за руки, до самого утра. Обсуждая Паре, и Бога, и морских лошадей, и призрачных всадников, их оседлавших… Утром жар спал, оставив в докторе кашель, больную голову и мертвенно-бледную слабость. Едва она расхлопоталась у огня, зашел Эй и привел Ромашку в поводу. Еще принес немного мяса и сыра, и даже ячменный грубый хлеб. Потоптался на пороге, крякая и не зная совсем, что сказать. Элоди предложила ему овсянки, и мужчина согласился. Слабого совсем Эдмунда она кормила с ложки, запретив вставать, а Эй сидел на полу, крошил хлеб в миску с кашей и рассказывал байки об Аранских островах. |