Книга Дом на краю земли, страница 149 – Кейт Андерсенн

— Ты знаешь, кто такие катары? — спросила она ни с того, ни с сего.

— Слышал, их называли еретиками?

Эдмунд был осторожен в ответе. К тому же, строго выражаясь, он и сам стал еретиком, проехавшись рядом с коровой, обвешенной гнилушками и объявив себя фейри. Или после той же ночи с драконьей джигой. Это вообще растяжимое понятие — «еретик».

Скорее нажитое догмами церкви, чем словами Писаний. А церковь… Может, он и не задумывался бы о ней и не замечал всяких Уэллсов, подобно Джонатану Ривзу, если бы не женился на католичке. И теперь он бы в нее ни ногой. Даже из уважения.

Точно еретик.

— Там, где я родилась… Деревня при замке Каркассон… замок в прошлом вынуждены и были сдать католикам последние альбигойцы. Нам в детстве казалось таким дерзким и отважным представлять себя ими. Лазить на стены, да и на коровах скакать по холмам, — она засмеялась воспоминаниям.

Да, скакать на корове она умеет. И в этом и вправду есть нечто языческое.

— А бабки нам кричали: «Язычники!.. Нельзя играть с Богом!» И драли уши. А теперь я кто? Как есть язычница… хотя и враг-католичка для того же Уэллса и Ривза. Да какая там католичка?.. Ведь меня хотели казнить за ведьмовство, даже если оно не настоящее?

Да попробовали бы они ее казнить! Эдмон сжал ее руку сильнее и поцеловал куда-то в промокшую повязку на спутанных волосах.

— Мойра говорит, Богу все одно… Не знаю. Он же не может совсем не иметь мнения, да? И правда — только что-то одно. Но именно пока я была ведьмой… Мне кажется, будто бы я прямо-таки узнала, что он думает. Бог, я имею в виду. Почувствовала. Странно, да? Среди людей и собственных чувств сложно услышать, в соборе, где говорят красиво и непонятно, но если рядом океан, небо, трава… В тихом ветре — будто его голос, когда он гладит по щекам и шепчет «все будет хорошо». Думаешь, я еретик?.. Как катары? Или как фейри?

Эдмунд вздохнул. Он верил в науку. В доброе начало. Бог для него был скорее некой силой, движущей законы, которые еще предстоит открыть. Устроителем порядка. Но вряд ли кем-то, кто говорит в ветре. Или сидит в камнях. Или имеет мнение.

— Не знаю, свет мой Эль. Я не уверен, что Богу есть дело до того, еретик ты, фейри или католичка.

— Как ты можешь говорить такое⁈ — живо возмутилась Эль. — Ты его спрашивал?

— А ты?

— Спрашивала. Тысячу раз!

— И что он тебе сказал?

— Я… не знаю. Он прислал мне тебя. И ты мне сказал. Что я человек, который заслуживает жить. А значит — и он думает так же. Ему точно есть дело, просто… просто мы не все знаем. Может, он хочет, чтоб мы были протестантами. Или фейри. Или кем-то, кого пока не существует. Может, он позже скажет. Но все это без смысла, если мы не умеем слышать его ветер.

Он тихо засмеялся и остановился. Недалеко. Уже видно плетень, и вот он — каменный мостик через ручей, где он впервые промочил сапоги, когда догонял Ромашку.

На самом деле — он сказал ей то же самое. Нет смысла судить о том, что нам только предстоит узнать. Если мы судим, то растим ненависть, страх, гордость. К себе ли, к другим ли. А если надеемся… Это лекарство. Мы ведь тогда свободны.

Как ветер — вот точно. И слышим то, что больше нашего собственного голоса. Того, которому, возможно, и правда не все равно. Раз уж Он это все создал, то он ведь и часть себя оставил в своем творении. Как любой творец. И в нас тоже. В этом голосе, который вроде и наш, но вроде и… больше нашего?