Книга Искупление сына Одина, страница 11 – Mythic Coder

Тор услышал, как в его словах звякнула невидимая мера: жизнь — как инструмент, оцениваемый по крепости. Смертные привыкли так считать, и часть его, ещё божественная, с презрением откликнулась на это. Но другая часть — та, что чувствовала боль в рёбрах и дрожь в руках, — понимала: здесь это единственный язык, на котором с ним готовы говорить.

Торстейн перевёл взгляд обратно на него. В серых глазах — ни тени страха, ни тени преклонения.

— А если не сможет? — спросил он. — Если он сломается от первой же ноши?

— Тогда найдём ему другое применение, — произнёс Сигмунд так спокойно, словно речь шла о треснувшем ведре или старой лодке.

Тор почувствовал, как в груди поднимается знакомый гнев. Теплый, обжигающий, тот самый, что раньше звал гром и заставлял руки крепче сжимать рукоять молота. Ему хотелось рывком подняться, встать во весь рост, чтобы этот юноша с ровной спиной увидел перед собой не «мальчишку с берега», а того, кто привык сидеть за столом Одина.

Но стоило ему чуть сильнее опереться на ладони, как слабое тело ответило резкой болью. Рёбра впились в грудь огненными кольями, в глазах потемнело, дыхание сбилось. Руки дрогнули, и он опустился обратно на лавку, чувствуя, как мышцы предательски ноют, отказываясь служить.

— Встань, если слышишь, — бросил Торстейн, будто проверяя не только его силу, но и то, сломается ли он под взглядом. — Ярлу не нужны те, кто может только лежать и стонать.

Тор встретил его взгляд, сжал зубы так, что заныла челюсть, но подняться не смог. И от того, что мешала ему не воля, а слабость плоти, ярость в нём только крепла, сплетаясь с холодным пониманием: здесь, в этом длинном доме, сила измеряется не громом, а тем, сколько ты можешь поднять, выдержать, утащить. И сейчас он проигрывал даже в этом.

Чуть в стороне от мужчин стояла девушка, будто нарочно оставляя между собой и кругом, где решали чужую судьбу, немного свободного воздуха. Светлая коса была туго стянута и перекинута через плечо, как крепкая верёвка. У стены рядом с ней прислонялся круглый щит с потёртым рисунком волчьей головы, на поясе висел короткий топор с потемневшей от хватов рукоятью.

Лицо у неё было угловатым: резкие скулы, упрямый подбородок, губы, больше привычные сжиматься, чем улыбаться. В прищуренных серых глазах читалась привычка смотреть на мир прямо, не опуская взгляда и не прячась за чужими спинами. Она молча слушала разговор о найденном юноше, но по лёгкому движению бровей было видно — каждое слово она откладывает про себя.

Когда прозвучало его имя, девушка чуть склонила голову набок.

— Тор, — протянула она, и в голосе не дрогнуло ни зерна почтения. — Если каждый, кто вылезает из моря, будет называться именем бога, Асгард скоро опустеет.

У очага тихо хихикнула одна из женщин, другая усмехнулась, прикрыв рот ладонью. Один из воинов фыркнул, но промолчал: к острому языку щитоноски в Хассвике привыкли. Торстейн бросил в её сторону короткий взгляд, в котором скользнуло раздражение, но спорить не стал.

Тор услышал её слова, как удар по ещё сырой гордости. Имя, которым смертные взывали к небу во время грозы, здесь стало поводом для шутки. Он медленно повернул голову, преодолевая тянущую боль в шее, и встретился с ней взглядом.

Серые, чистые, как лёд на фьорде, глаза смотрели прямо в него. В них не было ни страха, ни восхищения — только холодное любопытство: что за мальчишку принесло море? И лёгкая насмешка, как у человека, уже не раз видевшего, как мужчины хвастаются тем, чего за ними нет.