Книга Злато Светозара, страница 75 – Аисс Виал

Но и приготовленный отвар из зайчатинки Тихону в горло не лез. Маялся Тишка, в бреду, всё имя Лагоды шептал. Иной раз реченьями громкими бросался. Какие разберёшь, а какие и нет. Одним напугал он Лагодку изрядно: «Лада! Сжалься, грех ведь на душу возьму…»

— Ч-ч-ч! Тиша, сон это! Сон! Горе ты моё! Что ж мне с тобой делать⁈ Мне бы сейчас настоек моих из Доброграда, а с сими потугами, что лесина чуждая одаривает, вера в исцеление твоё с каждою годиною гаснет.

— Воды… — запросил слабым голосом хворый, глаза внезапу открыв.

— Ай! Тиша, неужель в себя приходишь⁈

И кинулась чародеюшка по водицу к ближайшему бочонку.

— Где я, Лада?

— Кабы знала я, Тихон, в какую глушь ты нас затянул, ответила бы. В вечор впервой ходила тропкою, что к роднику ведёт, за водою, кликала люд на подмогу, хоть бы одна живая душа откликнулась!

Тихон устало обвёл унылую хижину глазами, силясь вспомнить лесное пристанище, и прошептал, повторяя своё желание:

— Пить…

— На! Тиша, пей! Не спеши! Дай-ка я тебе голову приподниму!

Жадно Тихон воды испил и снова забылся сном, на сей раз глубоким, долгим, без огневѝцы[1] .

И снова Лагоде одной пришлось время коротать в сторожке.

Первым делом Ладка прибрала избу и дров в опечье нанесла впрок. Потешила себя горячим взваром из леных ягод, а Тишки снодобье целебное очередное уготовила. Засим снова воды натаскала. Уж хотелось ей скорее волосы вымыть, ополоснуться хоть как-нибудь, покуда Тихон спит. Простирнуть одежу свою да Тихона. Да задалась невольница вопросом: вот во что обрядиться-то, покуда сорочки сохнуть будут? Повертела Лада головой, а окромя шкур звериных ничего и нету. Куда деваться-то? Ими наготу скрывать и придётся годину-другую.

Загодя Лагода взяла четыре шеста, скрепила веревьём меж собой их концы, сооружая из них, яко окошко. Натянула медвежью шкурку в проём сего оконца — вот тебе и завеса от хворого, коль внезапно очнётся!

Сяк Лагода, используя худую, а всё ж кадушку, у растопленной до красна печки и омылась с головы до пят.

Подпоясалась волчьими шкурками и принялась за сорочки.

Воду не стала сливать, в ней и замочила сперва свою одёжу, засим окрававленную Тихона. Выстирала, на полати разложила на просушку и сама вглубь её забилась, дабы сном забыться хоть ненáдолго.

А проспала чуть не до зорюшки бедняжечка. Подхватилась от звука, будто кто обронил что-то на земляной пол.

Так и есть! Тихон нагишом доковылял к столу за водою, а ендову не удержал, да и сам вот-вот грохнется.

Лагода, слезая с печки, затараторила:

— Рано тебе еще хаживать, Тихон!

— Хватит, належался! — проревел, что медведь-шатун, Тихон.

А обернулся и, глядя на диковинное одеяние Лагоды, протянул ласково:

— Долго меня выхаживаешь, дикарочка моя?

— Упрямец! Все мои хлопоты напрасными станут! Слова не скажу, покуда не воротишься! И штопать рану сызнова не стану!

Пробурчал Тихон под нос слова бранные, а всё ж послушался, с помощью Лагоды доплёлся до лежанки, улёгся и глазами стал её поедать.

— В любом наряде хороша, Лада!..

И потянулся к её руке, сжал с чувством кисть и ну шептать хриплым голосом:

— Лагода, не жить мне без тебя!..

— Молчи! Молчи! Не мучь меня! Я мужняя жена[2] !..

Вырвала Лада руку. К чему надежду подававать Тихону? Верила она, ежили и сбыться пророчеству Марьяны, так не сейчас… Сейчас и Богам не под силу вырвать из её сердца нежные чувствия к Гордею!