Книга Злато Светозара, страница 24 – Аисс Виал

Не смог сдержать гнева Гордей, крепко сжал зубы — резко выступили скулы его. Видел он в Доброграде лишь у одного такое дюжее плечо. Значит, не так быстро беглянку доведется настигнуть. Ясно, добровольно уступила княжна Тихону! Свой выбор сделала! Против воли девичьей, слово дал он, не идти… А найти обязан шалую, чтоб вернуть в руки отца-князя. СВЕТОЗАРУ ВСЕВОЛОДОВИЧУ в таком разе решать, давать ли своё благословение беглецам.

— Куда Тихон мог путь с ней держать? — сквозь зубы процедил князюшка, не удивляя своей догадливостью спутника.

— Я бы — к монастырю ближайшему пустился, — не стал кривить Любша, остерегаясь гнева князя заможного.

Молчал Милорадович дорóгой в сторонку монастырскую. Мысли кручинные покоя не давали. Брату невесту он довезёт, а вот сам обманулся. Эко! Как же Огненная взяла верх над ним⁈ Одна встреча, один взгляд, одно слово! Не верил Гордей до сего дня, что так бывает, что готов будет со свободою проститься ради одной и НЕПРИВЕТНОЙ! Шальной и строптивой! Своевольной и глумливой! Пусть и несказанной красоты дéвицы княжьего роду!

Из девиц никто до неё не смел с ним так говáривать, никто из приглянувшихся красавиц от ворот поворот доколе[4] не давал ему. Вот ведь — и на молодца оплох живёт[5] !

Да рано Гордей Милорадович судьбу-проказницу клял! Рано ему о белом стяге хлопотать!

Чрез три версты от стана бивачного крик девичий раздался до слуха князя да Любши. Никак Лагоды! Кому здесь ещё быть о ту пору на окраине Негодного?

На окрик ринулись всадники. Чрез два десятка саженей от тропы наезженной двухколейной свернули чуть правее и давай рыскать в зарослях, где же страждущая молитвы слагает, да прислушиваться, авось снова выдаст себя девка.

Не обманулся на сей раз Гордей! То, ВЕРНО, Лагоды протяжный вскрик разорвал ночную тишину. Неугоден, видать, Богам её побег! Как на грех, понесла её лошадь, приведённая Тихоном. Безжалостно скинула кобыла в исходе езды своей дикой в овражек княжну — и след простыл норовистой! Большою мерою несчастное падение пощадило тело княжны: кости целы остались, ушибами отделалась беглянка на правом боку, царапинами на лице, локоточке, а вот голени девичьей досталось, так досталось — о корягу распороло. Стойко держалась Лагодка, боль превозмогая. Но Тихон словно вкопанный себя вёл. Растерялся, что у княжны рана глубока, изрядно кровью залита, и не слышал, что ему Лагода толковала:

— Помоги перетянуть рану, кровоток остановить! Тихон! На меня смотри! Будто ран не видел вовсе!

Оторвав кусок ткани со своего подола рубашки, Лагода стала обматывать ногу, тогда только Тихон очнулся, стал подсоблять.

— Погоди! Хмель с собой имеешь, Тишка?

— Кажется, глоток-другой дно греет.

— Давай живее, лей на рану, потом затянем туго!

Почувствовать хмель на открытой ране — что может быть тягостней? Вот этот крик и услышали Гордей с Любшей. А после — стон девичий от нестерпимой боли, поскольку Тихону ласка совсем неведома, перевязать осталось ладно — и тут с него толку, что с козла молока!

Тут-то на место пребывания беглых и влетел из кущей на своём вороном Гордей Милорадович, а за ним следом — Любша.

— Прочь от неё, ослоп[6] ! — взревел лютый князь, очами сверкая на Тихона. Спешиваясь и оценивая взором дела яснее ясного скверные, он присел на одно колено близ окровавленной ноги Лагоды. Резко остановил движение руки княжны (опомнилась она — прикрывать подолом стала рану на своей голени).