Книга Злато Светозара, страница 26 – Аисс Виал

Любша закивал покорно головой, попятился несколько шагов, развернулся — и Тихона плечом толкать вглубь леса, бормоча ему что-то.

Пусть и слабый нагрянул рассвет в эти края, да позволил Гордею уловить взгляд прощальный Тихона — не миновать князю последней с ним встречи! Не миновать!

[1] ЛАНИТА — устар . щека.[2] ЗНОБЬ ж. диал. То же, что зноб м. «чувство холода, озноб».[3] СМЕРД , -а, м. 1. В древней Руси: крестьянин-земледелец, находившийся в феодальной зависимости.[4] Доколе, доколь — устар . здесь: пока.[5] И на молодца оплох (расплох) живёт — посл . И опытный, бывалый человек может ошибиться. Говорится в оправдание чьей-л. оплошности, промаха и т.п.[6] ОСЛО’П , а, м. устар. Жердь, длинная дубина.[7] ХУДО́Й2 , — а́я , — о́е ; худ , худа́ , ху́до ; ху́же и худе́е , ху́дший ( ху́же , ху́дший ). Разг. Плохой, дурной. Худая слава.

Глава 7 Белым днем

Пьяного речи — трезвого мысли.

Пословица

Скрылись братья из виду, лошади их поначалу недалечко зафыркали, а засим вскоре уж еле и слышно их ржание стало.

Лагода долго терпела неволю князя-жениха, затем умудрилась укусить ему предплечье, что из плена не выпускало.

Ослабил Гордеюшка невольно хватку, рассерчал и тут же решил отпустить строптивицу. «Поглядим, на что у шалой сил ещё хватит! А как свалиться вконец с ног, доставлю в стан, на обоз свалю, Скордяю доверю заштопать Спесивицу Светозаровну!»

С трудом поднялась Лагода на хворую ногу. Скрючилась от боли, огляделась. Нет братьев! Были и нету!

— Тихон… Любша… — несмело протянула дочь Светозара, собирая в кучу глаза. «Бросили, предатели!»

Гордей довольный, улыбается. «Теперь стучи ножкой, дочка княжья, не стучи, а будет всё по-моему!»

— Тихон! — загорланила вдруг Лагода из последних сил (не много их, правда, осталось — до Тихона не долетел призыв).

Гордей шагнул в её сторону, сперва хотел рукою рот зажать, не к чему братьям за неё волноваться, назад вертаться, а затем вдруг впервые увидел в глазах ОГНЕННОЙ страх — и, чёрт его дёрнул! ПОЦЕЛОВАЛ. Протяжно, с нежностью, рукою в волосах её покой выискивая.

Эх, хмель хмельной! И скольким ты не позволил сказать «НЕТ» мгновению сладострастия⁈ Пусть и самым целомудренным, самым верным слову!

Да во хмелю лишь Лагода была! ОНА поддалась предательской слабости! Гордей одновременно и ликовал маленькой победе — ответному, безумно горячему поцелую, и печалился, что княжна дарит его, будучи во власти дурман-зелья, на беду, аль на радость, на века людом славленым! Вспомнит ли она о поцелуе, как придёт в себя? Не устыдится ли своему порыву? Не упрекнёт ли обоих в испытанном блаженстве?

Отпрянул он, пусть и нехотя, первым. СВАЛИТЬСЯ ВЕДЬ С НОГ УЖЕ СЕЙЧАС! Если не от неги, так от пробивающейся боли и изрядной потери крови.

Лагода на грудь голову успела ему обронить, лишь крякнуть что-то собралась и стала сползать по телу Гордея. Милорадович ожидал исхода оного — на руки лихо подхватил и к коню понёс ношу свою ценную.

— Ну, Громушка, принимай раненого! Возражать не станешь, не возил ты ещё в сторону родимую такого благолепного[1] бойца! Ты уж полегче, дружище! Не споткнись!

С трудом водрузил он обмякшую Лагоду, бормочущую себе что-то тихо под нос. Сам примостился позади обыкновенно неугомонной и дернул вожжи: