Книга Вернуть жену любой ценой, страница 103 – Яна Мосар, Анна Гранина

Он говорит со мной очень здраво и трезво. И я… стараюсь его “слышать”. Взвешиваю и обдумываю, а потом…

— Позвони, как только узнаешь что-то точно, – говорю я, сглотнув слезы.

— Обязательно. А ты перестань себя накручивать! Он не один, ты не одна. Не надо на себя все взваливать. У нас двое детей. Ты с одним, я с другим. Все будет хорошо.

Мирон.

— Нет, я не хочу… мама… – жалобно стонет Паша в бреду.

Я сижу на жестком стуле, обтянутом кожзамом, и меня физически трясет. Температура выросла моментально, пока я доехал до больницы.

Пацан бредит, врачи говорят, что это нормально, так бывает, когда в организме есть воспаление. Нормально. Ничего нормального в больнице не бывает, особенно ночью. В его тоненькой ручке торчит игла, приклеенная пластырем. Капельница. Это тоже, конечно, "нужно".

— Все хорошо, мой родной, – глажу его. Ручка холодная, а вот тело – кипяток. Я чувствую этот проклятый контраст, который напоминает мне о слабости, о том, что я снова ничего не контролирую. О том, что потерять кого вот так просто.

— Это спазм, сейчас лекарство докапает и ему станет намного легче, – комментирует медсестра. После того как всунул им приличную сумму в карман, она от нас ни на минуту не отходит и постоянно заглядывает врач. – Это смесь микроэлементов и спазмолитика.

Время, как специально адски тянется, и я все больше тону в беспомощности.

Я Мирон, решающий вопросы на миллионы, а здесь я просто отец, который не может убрать боль своего сына, не может помочь, может только держать за руку.

У нас экстренно взяли анализы, теперь ждем приговора.

— Пап… – бредит дальше Паша, двигая сухими губками. – Папа… вон туда поедем, пап…

Кого он зовет? Он помнит, что было в прошлом? Помнит тех, других родителей? В такие моменты я понимаю, что мозг человека – это загадка, а детская психика – бездна. Я боюсь его воспоминаний. Боюсь, что мы с Адой в чем-то недотягиваем. Вернее, Ада, конечно, дотягивает, а я… я стараюсь, но так не хочется где-то ошибиться, что порой перестраховываюсь.

— Вера, мам, Вера плачет, – добавляет он, и в этом бреду, в этой спутанности, звучит вся наша больная семейная история.

Мама, папа... Аду он зовет Мам Ада, а я всегда был Мирон или дядя Мирон. Я даже смирился с этим, уговаривал себя, что сейчас так модно, звать родителей по именам. Но в этом "дядя Мирон" всегда была дистанция.

— Доброй ночи, – заходит врач.

Я мгновенно встаю.

— Ну что?

— По анализам, – врач смотрит в планшет, – пока картина не критична. У мальчика небольшой воспалительный процесс, который, скорее всего, просто спровоцирован ослаблением организма или съел что-то не то. Видимо, у него страдает пищеварительная система. Аппендицит еще под большим вопросом. Завтра картина станет яснее. Пока что он побудет под наблюдением, если все будет хорошо, то через дня три он окажется дома.

Три дня. Три дня в этом запахе лекарств и страха.

— Я буду с ним, – отвечаю, не дожидаясь вопроса. – Одного я его тут не оставлю.

— Хорошо, но если что. У нас есть прекрасный штат нянь, они могут побыть с ним, пока вы…

— Нет. Мой сын будет лежать со мной, а не с чужой тетей, мы его недавно усыновили, он не должен ни секунду подумать, что его бросили, – отрезаю я.

Моя вина перед моим собственным неродившимся ребенком слишком велика. Я должен быть здесь.